«Знаешь, что я думаю? Психологи, вроде доктора Флауэрса, любят переводить идеи в цифры, чтобы выглядеть более научными и произвести впечатление на людей. Но когда ты так делаешь, ты теряешь суть, — он подергал себя за челку и подыскивал нужное слово, — душу того, что ты пытаешься понять».
«Это хороший момент», — сказал я. «Сами психологи уже давно спорят об этом».
Он, казалось, не слышал меня и продолжал объяснять высоким детским голосом.
«Я имею в виду, что насчет искусства или поэзии? Как можно количественно оценить поэзию? По количеству стихов? По размеру? Сколько слов заканчивается на «е»? Определит ли это или объяснит Чаттертона, Шелли или Китса? Это было бы глупо . Но психологи думают, что они могут делать то же самое с людьми и придумывать что-то значимое».
Он остановился, перевел дух и пошел дальше.
«Мне кажется, что у доктора Флауэрса фетиш на числа. И машины.
Она любит свои компьютеры и тахистоскопы. Наверное, хотела бы, чтобы мы тоже были механическими. Более предсказуемыми. — Он потрепал кутикулу. — Может, это потому, что ей самой нужны приспособления, чтобы жить нормальной жизнью. Как ты думаешь?
«Это теория».
Его улыбка была невеселой.
«Да, я забыл. Вы двое — партнеры в этом деле. Вы должны ее защищать».
«Нет. Когда вы, ребята, говорите со мной, это конфиденциально. Тестовые данные — цифры — попадают в компьютер, но все остальное остается снаружи. Если вы злитесь на доктора Флауэрса и хотите поговорить об этом, вперед».
Он не спеша это переваривал.
«Нет, я не сержусь на нее. Я просто думаю, что она грустная женщина. Разве она не была спортсменкой или кем-то в этом роде?»
«Она была фигуристкой. Выиграла золотую медаль на Олимпиаде шестьдесят четыре».
Он молчал и думал, и я знал, что он изо всех сил пытался представить себе превращение Сариты Флауэрс из чемпионки в калеку. Когда он снова заговорил, его глаза были мокрыми.
«Думаю, это было жестоко — говорить о том, что ей нужны машины и все такое».
«Она открыто говорит о своих недостатках», — сказал я. «Она не будет ожидать, что вы будете притворяться, что их не существует».
«Но, черт возьми, я же говорил о редукционизме, а потом сделал то же самое с ней — приклеил к ней ярлык помешанной на гаджетах, потому что она ходит с брекетами!»
Он впился ногтями одной руки в ладонь другой.
«Не будьте слишком строги к себе, — мягко сказал я. — Поиск простых ответов — это всего лишь один из способов, с помощью которых мы пытаемся разобраться в сложном мире.
Вы критически мыслите, и с вами все будет в порядке. Это люди, которые не думают, погружаются в нетерпимость».
Это, казалось, принесло некоторое утешение. Его пальцы расслабились и растопырились на выбеленных джинсовых коленях.
«Это отличное замечание, доктор Делавэр».
«Спасибо, Джейми».
«Эм, могу ли я спросить вас еще кое-что о докторе Флауэрсе?»
"Конечно."
«Я не понимаю ее ситуации — ее физического состояния. Иногда она кажется довольно сильной, почти нормальной. На прошлой неделе я видела, как она сделала пару шагов сама. Но несколько месяцев назад она выглядела совсем плохо.
Как будто она за одну ночь постарела на много лет и совсем обессилела».
«Рассеянный склероз — очень непредсказуемое заболевание, — объяснил я. — Симптомы могут появляться и исчезать».
«Есть ли какое-то лечение?»
«Нет. Пока нет».
«Значит, ей может стать хуже?»
«Да. Или лучше. Нет способа узнать».
«Это отвратительно», — сказал он. «Как будто живешь с бомбой замедленного действия внутри тебя».
Я кивнул. «Она справляется с этим, занимаясь любимым делом».
Вода в серо-голубых глазах налилась лужицей. Одинокая слеза скатилась по мягкой щеке. Он смутился, быстро вытер ее рукавом и повернулся, чтобы посмотреть на выцветшую охристую стену.
Несколько мгновений он молчал, затем вскочил, схватил сумку с книгами и закинул ее на плечо.
«Ты хотел еще о чем-то поговорить, Джейми?»
«Нет», — сказал он слишком быстро. «Ничего».
Он пошел к двери. Я последовал за ним и положил руку на его тощее плечо. Он дрожал, как щенок, которого выдернули из помета.
«Я рад, что вы зашли», — сказал я. «Пожалуйста, не стесняйтесь делать это снова.
В любое время».
«Конечно. Спасибо». Он распахнул дверь и поспешил прочь, его шаги слабо разносились по высокому сводчатому коридору.
Прошло три пятницы, прежде чем он снова появился. Сумка с книгами исчезла. Вместо нее он притащил учебник по аномальной психологии для выпускников, который он пометил в дюжине мест клочками папиросной бумаги.
Плюхнувшись на диван, он начал перелистывать страницы, пока не наткнулся на потертый клочок бумаги.
«Сначала, — объявил он, — я хочу спросить вас о Джоне Уотсоне. Насколько я могу судить, этот человек был законченным фашистом».