они недостаточно зрелые, в плане развития. А некоторые из старших могут регрессировать из-за травмы — временно «забывать», что мертвые люди не возвращаются к жизни. Поэтому они все уязвимы для фантазий о возвращении плохого парня. О том, как он вернется, чтобы снова забрать их. Взрослые жертвы преступлений проходят через это — после того, как проходит первоначальный шок. Это может привести к кошмарам, фобиям, всевозможным посттравматическим реакциям. У детей риск выше, потому что дети не проводят четкой границы между реальностью и фантазией. Вы не можете исключить риск проблем, но, разбираясь с заблуждениями сразу, вы минимизируете его».
Я остановился. Она мрачно смотрела на меня, ее карие глаза были непоколебимы.
«Я хочу, — сказал я, — чтобы они поняли, что этот ублюдок действительно уничтожен. Что он не какой-то сверхъестественный призрак, который будет преследовать их».
«Ублюдок» заставил ее улыбнуться. «Ладно. Только бы это не напугало их еще больше...» Она остановилась. «Извините. Вы, очевидно, знаете об этом гораздо больше, чем я. Просто они
Я так долго переживала столько всего, что стала оберегать себя».
«Ничего страшного», — сказал я. «Приятно видеть, что кто-то заботится».
Она это проигнорировала. Этот определенно не любил комплиментов.
«Я ничего не знаю об этом ублюдке », — сказала она. «Никто его не видел. Мы только слышали выстрелы. Потом началась большая паника...
крича и толкаясь. Мы пытались запихнуть детей обратно в здание, не давая им высовываться. Мы бежали так быстро и так далеко, как только могли, стараясь никого не затоптать. Никто даже не знал, что все кончено, пока из сарая не вышел этот парень Алвард, размахивая своим оружием, как ковбой после большого выстрела. Когда я впервые его увидел, это меня напугало — я подумал, что это снайпер. Потом я его узнал — я видел его в группе Латча. И он улыбался, говоря нам, что все кончено.
Мы были в безопасности».
Она вздрогнула. «Прощай, страшилище».
Одинокий патрульный наклонил голову в сторону нашего разговора. Он был молод, красив, угольно-черен, перманентно отпрессован.
Я подошел к нему и сказал: «Офицер, что вы можете рассказать мне о снайпере?»
«Я не имею права разглашать какую-либо информацию, сэр».
«Я не репортер, — сказал я. — Я психолог, которого детектив Стерджис вызвал для работы с детьми».
Не впечатлен.
«Мне было бы полезно, — сказал я, — иметь как можно больше фактов. Так я смогу помочь детям».
«Я не имею права ничего обсуждать, сэр».
«Где детектив Стерджис?»
«Я не знаю, сэр».
Я вернулся к Линде Оверстрит.
Она слышала этот разговор. «Бюрократия», — сказала она. «Я пришла к выводу, что это биологическое побуждение».
Дальше по коридору открылась дверь, из которой вышла еще одна группа.
В этом фильме речь шла о мужчине лет сорока, среднего роста и крепкого телосложения. У него было круглое, веснушчатое лицо под копной темных волос с проседью, как у ранних Битлз, которые закрывали его лоб. Его одежда была типичной для младшего факультета: твидовый спортивный пиджак цвета овсянки, мятые брюки цвета хаки, черно-зеленая клетчатая рубашка, красный вязаный галстук. Он носил круглые очки в черепаховой оправе, такие, которые британская служба здравоохранения раньше выдавала бесплатно. Они сидели на носу, которым гордился бы французский бульдог. Остальные черты его лица были слишком мелкими для его лица — сжатыми, почти женственными. Я вспомнил старые фотографии, которые видел
его. Длинноволосый и бородатый. Растительность на лице делала его более старым, двадцать лет назад.
Академический имидж был подкреплен людьми, окружавшими его:
Молодые, с яркими глазами, словно студенты, соперничающие за внимание любимого профессора. Каждый из них был торжественен на выпускном экзамене, но группа умудрялась излучать почти праздничную неистовость.
Круглолицый человек заметил нас и остановился.
«Доктор Оверстрит. Как у всех дела?»
«Настолько хорошо, насколько можно ожидать, советник Лэтч».
Он подошел к нам. Сотрудники отступили. За исключением одного грузного, туповатого, рыжеволосого мужчины примерно возраста Лэтча, никто не был старше двадцати пяти. Чисто выбритая компания, одетая для успеха.
Лэтч сказал: «Могу ли я что-нибудь сделать, доктор Оверстрит? Для детей?
Или ваши сотрудники?»
«А как насчет вызова Национальной гвардии для защиты?»
На его лице промелькнула короткая улыбка предвыборного плаката, а затем он стал серьезным.
«Что-нибудь менее… воинственное?»
«На самом деле, — сказала она, — нам бы не помешала некоторая информация».
«Какого рода информация?»
«О снайпере. Кем он был, какова была его мотивация. Доктор Делавэр будет работать с детьми. Ему нужно знать как можно больше, чтобы ответить на их вопросы».
Он, казалось, впервые меня заметил, протянул руку и крепко сжал мою. «Гордон Лэтч».
«Алекс Делавэр».
«Приятно познакомиться, Алекс. Вы психолог? Психиатр?»
"Психолог."
«Из школьного совета?»
Прежде чем я успел ответить, Линда сказала: «Доктор Делавэр — частный врач, рекомендованный полицией. Он специалист по детскому стрессу».