Я открыл «Севилью». Он положил чемодан в багажник, сел рядом со мной и сказал: «Поехали!»
Следуя его указаниям, я направился на запад через Сансет к шоссе 405, сливаясь с грохочущими грузовиками и людьми с покрасневшими глазами, направлявшимися в аэропорт. На перекрестке с шоссе Санта-Моника я повернул в сторону Лос-Анджелеса и продолжил движение на восток по левой полосе. Главная дорога была пустыннее, чем я когда-либо ее видел, ее смягчил теплый, влажный морской бриз, превратив в нечто импрессионистское.
Майло опустил стекло, закурил сигару и выпустил дым в сторону города. Он выглядел уставшим, как будто после телефонного разговора у него закончились темы для разговора. Я тоже чувствовал усталость и молчал. В Ла-Бреа мчавшийся красный спортивный автомобиль буквально врезался мне в бампер, мигнув фарами, прежде чем проехать мимо нас со скоростью около ста миль в час. Майло внезапно сел — рефлекс полицейского — и стал смотреть вслед проезжающей машине. Затем он удобно сел и уставился в лобовое стекло.
Я проследил за его взглядом до луны цвета слоновой кости, круглой, но не совсем полной, с несколькими облаками тут и там перед ней. Казалось, он висит перед нашими глазами, как огромное йо-йо, из слоновой кости, покрытой медно-зеленым лаком.
«Три четверти полной луны», — сказал я.
Скорее семь восьмых. Это значит, что почти все сумасшедшие выходят на улицы.
Просто продолжайте движение по Ten до перекрестка, а затем сверните на Santé Fe.
Он продолжал давать указания тихим голосом, ведя нас в большую тихую зону, полную складов, литейных цехов и оптовиков. Нет
уличные фонари, никакого движения. Единственные транспортные средства, которые я видел, находились за прочными железными воротами, которые вполне подошли бы для тюрьмы.
По мере того, как мы удалялись от океана, морской туман рассеялся, и силуэт города снова стал отчетливо виден. Но здесь я уже с трудом различал очертания. В тишине было что-то мрачное, безжизненное. Как будто географические границы Лос-Анджелеса лежат за пределами энергетического поля города. Он заставил меня сделать ряд быстрых, резких поворотов на полосах асфальта, которые могли быть улицами или переулками: лабиринт, в котором я бы никогда не смог найти дорогу обратно самостоятельно.
Его сигара погасла, но в машине все еще чувствовался запах табака. Хотя ветерок был теплым и приятным, он начал закрывать окна.
Прежде чем он успел договорить, я понял почему: новый запах, сладкий и горький одновременно, металлический, но гнилостный. Он прошёл сквозь стекло. Как и шум: холодный и гулкий, словно где-то далеко хлопают гигантские стальные руки. «Консервные заводы», — сказал он. «Восточная часть Лос-Анджелеса, вплоть до Вернона, но звук разносится далеко». Когда я только поступил на службу в полицию, я патрулировал здесь по ночам на патрульной машине. Иногда в это время забивали свиней. Затем можно было услышать, как они скулят и сильно натыкаются на предметы.
Было слышно, как звенят их цепи. Думаю, сейчас они под кайфом... Здесь поверните направо, а затем сразу налево. «Пройдите еще одну улицу и припаркуйтесь, как только увидите свободное место».
Лабиринт заканчивался узкой прямой полосой, окруженной с обеих сторон метровыми заборами. Тротуаров нет. Сорняки сквозь смолу, как волоски у крота. Автомобили по обеим сторонам улицы, близко к забору.
Я свернул на первое попавшееся свободное место, за старым BMW.
чей контейнер был полон отходов. Мы вышли из Севильи. Стало прохладнее, но вонь бойни все еще чувствовалась, волнами, а не постоянно. Скрежет машин теперь заменила музыка: пронзительный визг электронных органов, бас и тона где-то посередине, которые могли исходить от гитар. Если и был какой-то ритм, то я его точно не уловил. «Вечеринка», — сказал я. «Какой танец недели?»
«Ламбада из «Вора»», — сказал Майло. «Встаньте рядом со своим партнером и обыщите его/ее карманы». Он засунул руки в карманы и ссутулился.
Мы пошли по улице. Он закончился у большого здания без окон.
Стены были окрашены в светлый цвет, который благодаря нескольким лампам приобретал розовый оттенок. Три этажа, состоящие из кубов все меньшего размера, поставленных друг на друга.
Плоская крыша, стальные двери, асимметрично расположенные под случайным количеством окон с закрытыми ставнями. Рядом с фасадом расположены пожарные лестницы, похожие на чугунный плющ. Когда мы приблизились, я увидел огромные выцветшие буквы над погрузочной площадкой: BAKER FERTILIZER AND
ПОТАШ КО.
Музыка стала громче. Тяжелое, медленное соло на клавишных. Стали слышны голоса. Когда мы приблизились, я увидел, как люди выстроились в длинную S-образную линию перед одной из дверей: пятнадцатиметровая цепочка муравьев заполонила улицу.
Мы прошли мимо. Лица были повернуты к нам, как живые костяшки домино. Черная старая одежда была униформой, угрюмый вид — маской.