«Я помню, как мы приехали в первый раз… Огромная площадь, мы встали, тот, который нас провожал до этого места – сотрудник резидентуры, или кто, даже не знаю, а приехали мы на пароходе, тихонько сказал: “Ребята, давайте здесь попрощаемся, потому что там мы не сможем”. И вот в буквальном смысле вышли мы на центр площади, она была пуста (это было воскресенье) хотя, думаю, народу было много, но мы их не видели. Он говорит: “Ну всё, ребята! Дальше вы сами”.
Он ушёл. Мы стоим. Посмотрели туда, сюда – нигде никого и ничего. Мы никого не знаем, нас никто не знает, куда пойдём – мы не знаем… В смысле, конечно, знаем, но вот как сразу сориентироваться… Представляете эту обстановку? Это не трусость, но это неизбежный страх перед неизвестностью. Ты один, ты уже не русский – и помощи тебе ждать уже не от кого. Ты сейчас будешь всё решать сам. Ты иностранец – хотя какой ты иностранец? У тебя только иностранный паспорт. А ты ведь должен играть роль, что ты тут родился, здесь жил, в школе учился, у тебя тут были родители… И когда при нашей женитьбе “там”, за рубежом, у Виталия спросили: “Как фамилия твоей матери?” – мы женились, хотя и не в первый раз, первый раз это было в Москве, но всё равно это было волнительно, – он на меня смотрит и спрашивает по-английски (разговор с чиновником шёл по-французски): “Как?” – а я лихорадочно вспоминаю, как девичья фамилия его матери. Какие-то секунды, но чиновник заметил! И говорит: “Ну, мистер, такой день сегодня у вас!” Как-то его успокоил, мол, не волнуйся, ты же не носишь фамилию матери… Но всё-таки заметил, хотя это были какие-то секунды, и Виталий сразу вспомнил. И вот сейчас мы пойдём в гостиницу устраиваться. Первые шаги как иностранцы. Настоящие! Если раньше мы и выезжали как иностранцы, то это была такая “обкатка”, даже если что-то там и случится, то ничего страшного. А здесь-то уже всё по-боевому! И вот, пришли – и надо прежде всего не забыть, как твоя фамилия…»
Главное чувство, которые испытали тогда супруги Нуйкины – чувство одиночества, оторванности от Родины, какой-то пустоты, отделившей настоящее от прошлого. И вот это чувство, тщательно скрываемое, сохранялось в сердцах разведчиков до самого конца их пребывания «там».
Другая разведчица-нелегал нам рассказала, как однажды вечером они с мужем шли по пустынному берегу океана, в тысячах километров за которым распростёрлась великая Россия, и муж этой дамы сказал: «А знаешь, как мне хочется сейчас броситься в воду – и плыть, плыть, плыть… Домой! Я бы, наверное, доплыл!» Причём даже здесь, на океанском берегу, в полном одиночестве, в уверенности, что никто, кроме жены, его не может услышать, он говорил это на «туземном» языке, потому как на русский язык было установлено жесточайшее «табу» на всё время их пребывания за границей – не говорить, не читать, не думать…
«Дубравин» устроился на жительство туда, куда ему было рекомендовано – или указано – Центром. Мы уже говорили, что не нужно считать, что любой «Штирлиц», оказавшийся за кордоном, всё делает исключительно по своему собственному усмотрению, на свой страх и риск. Даже за многие тысячи километров его «ведут» очень заботливые руки.
Вот Центр и поставил ему задачу: прибыть в Данию и за три месяца превратиться там в дипломированного технического чертёжника. Что будет дальше, не стоило и гадать – не угадаешь.
Отто Шмидт без труда нашёл указанную школу, пришёл к руководству – и тут вдруг «приятная неожиданность»: ему сказали, что срок обучения в этом училище – два года. И что, в такой ситуации ему приходилось бы застревать в Дании на пару лет?! Нет, конечно, Дания прекрасная страна, но он всё-таки тут на работе! Однако не мог же он так прямо заявить руководству этого учебного заведения, что, мол, «мне в Центре сказали – три месяца!». Хотя КГБ СССР и считался во всём мире авторитетной организацией, но не везде следовало «засвечивать» свою к нему принадлежность: даже в Союзе чекисты чаще пользовались не своими удостоверениями, а (кому они были положены) документами прикрытия – милицейскими удостоверениями, в которых, кстати, звание указывалось на ранг выше имевшегося в «конторе».
