Таня задумалась о том, что будет, если завтра утром в поезде ICE из Киля в Гамбург она создаст документ и напишет заголовок «Жером: эмоции до и после помутнения». Она пожала плечами. Потом сменила тему:
«Ты не думаешь, что в какой-то момент тебе нужно было уйти от Константина?»
Улла встала, не опираясь руками о ковер, и села рядом с Таней.
«Было несколько ситуаций, когда это было возможно, да. Но я решила по-другому. Сейчас мне хорошо, так что всё в порядке».
Тане не нравилось сидеть рядом с матерью. Они сидели скорее как знакомые, чем как подруги, но всё же скорее как подруги, чем как терапевтка и пациентка. В конечном счете, подумала Таня, они сидят просто как мать и дочь. И она имеет право испытывать при этом дискомфорт.
«Можешь держать меня в курсе, если хочешь, – сказала Улла, – а я буду держать за тебя кулаки». Она встала и пошла на кухню. Таня больше не обижалась на нее. Некоторые вопросы Уллы наверняка имели смысл, хотя отвечать на них не доставляло особого удовольствия. Таня всегда игнорировала людей, много размышлявших о своих эмоциях. Она-то почти всегда чувствовала себя хорошо, она придумывала персонажей, она редко страдала. Возможно, влюбленность в Жерома возникла именно потому, что он тоже редко страдал, а еще потому, что он понимал ее работу именно так, как ей хотелось, чтобы ее понимали. Мало в чем приходилось идти на компромисс. У Тани промелькнула мысль, что неплохо было бы сейчас сыграть в бадминтон, один на один с кем-нибудь, кто играет немного лучше ее.
Изначально старшие Арнхаймы планировали пригласить дочь вечером в ресторан «Альманс», чтобы с опозданием отметить ее тридцатилетие, но Таня была не в настроении для ресторана, ей хотелось поесть дома. Константин, ее отец, пришел из клиники, и они ели сначала минестроне, потом два сорта хлеба с мягким и твердым сыром, а также хамон серрано. Вскоре после ужина Улла ушла в спальню, потому что завтра рано утром ей нужно было принимать клиентов. Она пожелала Тане спокойной ночи и поцеловала ее в щеку. Таня и Константин, которому как будто требовалось меньше сна, чем его жене, еще полтора часа играли в Mario Kart 64. Таня с десяти до двенадцати лет так часто играла в эту игру, что ей почти не потребовалось разогрева, чтобы выйти на приличный уровень. Они гонялись на равных, с захватывающими дуэлями в боевом режиме. Тане показалось, что отец чаще играет в Play Station и Xbox, он как будто заново привыкал к контроллеру N64. По крайней мере, он сам так сказал. Может быть, подумала Таня потом, уже лежа в кровати для гостей, он просто дал мне выиграть.
Ты сможешь дать мне знак, когда для тебя что-то изменится?
Хотя нет, лучше не надо знаков. Мне не нужна от тебя надежда на неопределенное «потом». Я постараюсь сам вырастить такую надежду.
As long as you’re going up and down you’re all good[26].
В этом июне, самом солнечном июне десятых годов, Жером медитировал больше, чем когда бы то ни было. Дважды в день он садился на диван и закрывал глаза, сначала утром, после двойного эспрессо, и потом еще раз между семнадцатью и девятнадцатью часами. С пятнадцати он дошел до двадцати, даже до двадцати пяти минут, он контролировал дыхание и в какие-то моменты действительно ни о чем не думал. Он ни в коем случае не хотел думать ни о прошлом, ни о будущем, потому что и прошлое – там он видел себя прежде всего бойфрендом Тани, – и будущее – там он желал прежде всего воссоединения с Таней – пока могли предложить ему только боль. А вот настоящее, состоящее из огромной ясности, профессионального успеха и удивительных волн эйфории во время пробежек, было очень даже неплохим.
Когда Таня пользовалась интернетом, то невольно вспоминала о Жероме. Любой симпатичный интерфейс вызывал мысли о нем. И ей постоянно приходили в голову все те вещи, которые она раньше сказала бы ему. Иногда она уже брала в руки телефон, чтобы написать сообщение, и только в последний момент вспоминала, что этому адресату сейчас писать не положено. В лучшие моменты незаменимость Жерома Даймлера ощущалась как событие, подходящее для художественного осмысления. В остальные моменты Тане было просто грустно. Она попросила Яниса проявить терпение. Однажды он в каком-то смятении посреди ночи ушел домой, а четырнадцать часов спустя написал, что ради нее готов проявить всё терпение этого мира.
