— Ах, Чонгук, я много лет мечтала быть плечом к плечу с моим Тэем, — назвала покойного мужа по имени женщина. Ученику мастера непривычно было его слышать, хотя он не впервые узнал о том, как звали учителя. Но для всех нынешних воинов Хан всегда оставался исключительно Ханом. — Но это было невозможно, и мне ничего не оставалось, как исполнять долг жены.
— А вы хотели драться?
— Я не хотела драться, я хотела быть рядом с тем, кого люблю. Знаешь, это труднопреодолимое желание, мой мальчик, — мягко улыбнулась вдова.
— Но если бы вы были во всех разъездах с мастером Ханом, разве родили бы детей? Разве воспитали бы их?
— Конечно, всё было бы по-другому, кто же спорит? Но разве я бы пожалела о том, что провела с Тэем больше времени? Есть вещи, Гукки, которые никогда не осмыслишь верно, потому что для них нет одной единственной истины. Можно выбрать и то, и это, и всё одновременно будет правильно и неправильно. С возрастом категоричность отходит в сторону, возможно, с тобой это тоже случится.
— Не знаю, мне кажется, что существуют принципиальные моменты, о которых и думать нечего.
— Лучше скажи мне вот что, — удовлетворяя любопытство, спасала себя от рвущихся в голову воспоминаний и печалей женщина, — с чего вдруг это всё решилось? Кого-то взяли уже в золотые? Или опять эта наша Рэй что придумала? Помню, когда муж рассказал, что учил девчонку в монастыре, я так злилась! — засмеялась негромко госпожа Хан. — Мне с трудом удалось задавить в себе ревность. Ему было-то тогда тридцать пять лет, самый возраст для того, чтобы устать от жены и начать заглядываться на молоденьких. Ох, интересные были времена…
— Мастер Хан никогда не смотрел ни на одну женщину, кроме вас, — сказал Чонгук, хорошо помня, что у наставника вообще не поднималась тема личной жизни, межполовых отношений, никогда он не пытался расслабиться или найти удовольствие в продолжительных отъездах, даже если они длились по три или четыре месяца. Все только и знали, что у него есть жена, к которой он спешил каждое возвращение. — Нет, Рэй на этот раз ни при чем, — улыбнулся и Чонгук, вспоминая былое. — Всё началось с родственницы Намджуна… Чонён, вы видели её на мальчишнике.
— Девчонка с короткой стрижкой? Да-да, припоминаю. И что же?
— Она увлекается боевыми искусствами. И очень хочет стать профессиональным бойцом. Ну и Чимин, тихим сапом, взял, да решил её присовокупить в наше воинство.
— И она не против?
— Прямой цели она ещё не знает, вербовка постепенная, но Чимин уверен, что всё получится, что она согласится и выдержит ритм жизни золотых. У неё скоро начнутся каникулы, и на них надо будет попытаться её отвезти на Каясан.
— О-хо-хо! — взмахнула госпожа Хан руками, поднимаясь с кресла и идя за согретым кофе. — Никогда не видела старика Хенсока, но слышала о нём столько, что будто лично знакома. Представляю, каково ему снова будет! Согласится ли он?
— Да что уж теперь? Заринэ там, Элия там… какова была бы причина отказа? Всё пошло по наклонной… Я больше волнуюсь за Лео. Ну не станет он её обучать, с этим никто не будет спорить, все знают, чем грозит уловленный нюхом зверя запах женщины. И что тогда делать Чонён? Ради неё заводить там ещё одного мастера? Приемником назначили меня, а я не хочу торчать на Каясан, тренируя одну девчонку, пока по земле бегают чертовы террористы, преступники, убийцы и насильники!
— Ты прав, мальчик мой, очень прав, — принесла чашки с ароматным кофе женщина, и снова села. — Ради одной девчонки — мелковато. Но у Джоанны скоро тоже каникулы. Если уж пошла такая пляска, я считаю, что ей нечего тут баклуши бить. Её место там, где было место её отца — в Логе. — Чонгук едва не обжёгся, оторвавшись от поспешного первого глотка и отставив чашку.
— Госпожа Хан…
— Что? Джоанна — дочь золотого, и имеет ровно те же права, что и её брат. — Непоколебимое лицо женщины невольно вызвало уважение в Чонгуке, но он несмело спросил:
— Неужели… неужели вы не боитесь за неё? Джонхан и так неизвестно где, каждый раз неизвестно, разоблачат его или нет, что с ним будет… вам не страшно за дочь?
— Страшно, но я говорила и повторю: моё желание спрятать и защитить никогда не пойдёт вразрез с чувством долга, которое было у нас с Тэем одно на двоих. Я разделяла все его чаяния и принципы. Ты хочешь спросить меня, что я буду делать, если погибнут мои дети? Не сожрут ли меня угрызения совести за то, что отпустила их, не остановила? Мальчик мой хороший, я, как и все женщины, имеющие детей, не знаю ничего дороже них, и мечтаю о внуках, о продолжении Тэя в детях наших детей. Но я не боюсь одинокой старости. Одиночество — это не то, чего стоит бояться, куда страшнее прожить недостойную жизнь, жизнь труса и подлеца, а одиночество — это пустяки.
