Шёлк сполз с её плеч, обнажив их, и удивительным образом зацепился на груди за твёрдые соски, не открыв их взору золотого. Чонгук, сглотнув слюну и зная, что может развернуться и уйти, зная, что способен противостоять, всё-таки подошёл и, наклонившись, поцеловал Сану. Ему трудно дался уход от неё на мальчишнике. Проводив её, полураздетую, до комнаты, прикрывая и её наготу, и свой стояк, Чонгук услышал приглашение к бесплатному наслаждению, но, вежливо поблагодарив, удалился. Тогда была иная ситуация, ему необходима была танцовщица для отвода глаз перед влюблённой школьницей, дальше заходить желания не было. А сейчас… проворные пальцы Саны по шее забрались в густоту его волос, губы податливо отвечали на неробкие и требовательные атаки, а её гладкая, без единого изъяна белая кожа порабощала мужские ладони, не способные оторваться от такого воплощенного в женскую плоть сокровища. Чонгук забрался на неё, сидящую, сверху. Пока целовал, откинул её на спину, Сана потянулась к шпильке в волосах, и молодой человек, рефлекторно, дёрнулся и поймал её за запястье. Японка замерла, будто бы испугавшись, а потом, поняв в чём дело, переливчато и мелодично засмеялась.
— Я всего лишь хотела распустить волосы…
— Да кто ж тебя знает, — сам выдернул шпильку из её причёски Чонгук и вернулся к прерванному. Но в мысли зачем-то полезли шаньсийские амазонки, которые вот так же соблазняют, но всегда наготове, способны убить, прикончить хоть во время секса. Коварные и бездушные амазонки, к которым относилась его родная мать, которым принадлежали его сёстры. Вымуштрованные убийцы-потаскухи, неужели мать добровольно позволяет им заниматься подобным? Чонгук плохо, но помнил своих маленьких сестричек, розовощёких, круглолицых, пухленьких и невинных. Какие они теперь? Как выглядят? И снова те глаза, и то лицо, что осветилось фонарём на крыше дома Черити Лавишес[40]. Ему захотелось укрыть всех девчонок мира непроницаемым для разврата и жизненной грязи плащом, но подобного никто не изобрёл.
Рука Саны была уже в кожаных штанах Чонгука, когда он вновь остановился и, вытащив её кисть, слез с неё в сторону. Гейша непонимающе поднялась, запахивая кимоно.
— У тебя… всё работает, — сказала она, видя странную неловкость на лице Чонгука, напряженное разочарование.
— Я знаю, что работает, — хохотнул он, посмотрев вниз, на взбугрившиеся штаны.
— Тогда в чём дело?
— Вера не позволяет, — отшутился он, поднимаясь и одёргивая футболку.
— Что именно? Ведь сексом ты занимаешься.
— Да чёрт его знает, Сана, что она мне не позволяет… Ты прости, не обижайся. Хотя вполне пойму, если теперь ты справедливо возжелаешь моей смерти.
— Я не так сильно возбуждена, чтобы впасть в отчаяние от прерванности, — тонкой, смутной и необъяснимой улыбкой вновь зацвела она и тоже встала. — Возможно, я холодна для того, чтобы расстраиваться от такого. Возможно, это тебя и отталкивает?
— Нет, вряд ли. Скорее я и сам горяч не слишком. — Сана положила ладонь ему на плечо.
— Ты даже не представляешь себе, насколько ты горяч, благородный воин, и, поверь, тебя-то рано или поздно будет сжигать дотла безответное желание.
— Пророчишь из вредности?
— Ничуть. Мне так кажется. Ты сдерживаешь себя, постоянно сдерживаешь себя во всём. Вечно копить нельзя. Будет день, когда накопленное выплеснется.
— Что ж, я буду надеяться, что в тот далёкий день твоё слово всё ещё будет в силе, — подмигнул ей Чонгук, и вышел.
Лето, на которое возлагалось столько надежд и строилось множество планов, стало разом бессмысленным и дремотно-серым. За окном светило солнце, но Чжинёну казалось, что уже который день льёт дождь. Вторые сутки он не выходил на улицу, лежал, глядя в потолок, ел ставшую безвкусной пищу, смотрел фильмы, не понимая, что в них происходит. Поверх всего, чем он пытался заняться, стояла Чонён.
Мама быстро заметила, что с сыном неладное, пыталась поговорить с ним, выяснить, расшевелить его, но Чжинён только отмахивался и принимался выполнять любые просьбы родителей, старательно изображая, что всё в порядке. Сходил в магазин, съездил в ремонт обуви забрать ботинки отца, отнёс родителям Югёма домашнее печенье. Его передали для Чонён, но он отнёс другу и его семье. Разве требуется девушке миллионера какое-то там печенье?
Когда задания кончились, Чжинён плюхнулся в спальне и превратился в осеннюю муху, которая впадает в спячку, но почему-то злая и хочет кусаться. Заходил Ильхун и звал пройтись, звонил Югём и звал пройтись — для всех нашлись отговорки, чтобы продолжать смотреть в потолок, исполняющий обязанности фона, на котором рисовалось личико Чонён. Его теперь целуют эти похотливые и гадкие губы Ку Чжунэ! Джуниор утыкался лицом в подушку, загибал её вокруг головы, бился с нею вместе о кровать, отбрасывал её, вставал, мерил шагами комнату. Он ждал звонка Чонён, что она объяснит всё это как-то, признает ошибку, заблуждение, одумается. Но она не звонила.
