Америка: Улица Разделения полностью

Он не очень хочет давать мне интервью. Наконец все же соглашается. Но когда я нахожу его дом, расположенный в живописном старом районе неподалеку от крупного университета на востоке страны, на стук никто не отвечает. Тогда я звоню ему из автомата, и он снимает трубку. «Нужно обогнуть дом и войти с заднего хода», — говорит он каким-то странным тоном. Вскоре я понимаю почему. Он ютится в убогом углу подвального этажа; занавеска делит его конуру на две «комнаты». В спальне едва помещаются кровать и стул. Потолок осыпается. Дом принадлежит ему, но он так долго не имел работы, что вынужден сдавать его в аренду, чтобы платить по закладной.

Роланд Батала — красивый африканец с ритуальными шрамами на щеках. Говорит он с легким акцентом, его грамматика несколько экзотическая. Ему, человеку гордому, неприятно предстать перед посторонним в роли обитателя подвала собственного дома. Но он слишком вежлив, чтобы мне отказать. Да и выговориться необходимо.

Я из Ганы, приехал сюда лет четырнадцать назад. Мне тридцать четыре года, так что почти вся моя трудовая жизнь прошла в Штатах. Степень бакалавра я получил в Новом Орлеане. Потом поступил в Колумбийский университет в Нью-Йорке и в 1972 году получил там степень магистра биохимических наук. А вот с работой мне не повезло. Уже больше года сижу без дела. Последнее время я работал в рамках программы, которая финансировалась из федерального бюджета. И вот нам объявляют, что ассигнования кончились. Понятно, все мы лишились работы. Не я один. И мой начальник тоже. Ведь и ему зарплата шла из тех же фондов.

С 1972 года я сменил несколько мест. Найти работу трудно, а в моем случае ее, видно, еще труднее сохранить. Как я убедился, многие компании брали меня на службу просто ради ширмы, дескать, и у нас в штате есть черные… Нанимают тебя и терпят до поры до времени, а потом избавляются под разными предлогами.

Лучшая работа, которую я имел, была в одной фармацевтической фирме. Но мой начальник!.. Господи, он из кожи лез, чтобы отравить мне жизнь. Оскорблял как только мог. Толкал меня. Нет, руками не касался, но делал такое движение, понимаете? И ругал все, что бы я ни сделал. Мою работу, мои методы продажи. Видите ли, я работал коммивояжером. В обязанности мои входило убеждать врачей покупать препараты фирмы. И я знал, что мои методы продажи были ничем не хуже, чем у других: ведь у нас проводили деловые совещания, и я видел, как работают остальные. Мои методы, ей-богу, были совсем не плохи. Но он объявлял их никуда не годными, и я видел, что это вопиющая несправедливость. Однажды он приписал часть сделок по продаже, которые были заключены на моем участке, кому-то там еще, с тем чтобы картина сбыта на моем участке выглядела неудовлетворительной. В конце года у них принято давать сотрудникам премию, но я ни разу не удостоился… И еще много подобного вытворялось, так что мне стало ясно, что от меня стараются избавиться. Наверное, потому, что я черный. Наверное, поэтому. Не могу представить себе никакой другой причины.

После того как я оттуда ушел, я получил работу на лакокрасочном заводе. Мне бы и там понравилось. Моей обязанностью был контроль за качеством. Так на этом месте я и двух месяцев не продержался! (Смеется.) Потому что я черный, а краски изготовляли белые. Понимаете, я должен был давать рекомендации. Говорить им: «Добавьте того, добавьте этого». Мне приносили образец, а я проверял качество и определял, достаточно ли краска хороша, не нуждается ли в доработке, дополнительном смешивании или еще в чем-то. И они, те белые, просто не могли этого вынести. Их бесило, что я черный и — контролер. Меня вынудили уйти. Технолог и директор вечно читали мне нотации, прямо-таки выживали меня. Два сотрудника ушли с завода, и мне сказали, что они ушли из-за того, что я черный. Тогда уж все кому не лень начали цепляться ко мне. Потешались, кто как мог… Один раз сняли и выбросили номер с моей машины, донимали всякими мелкими подлостями. И я понял мне тут не работать.