Два года «рейганизма» вызвали такое же чувство у миллионов американцев.
В своей бессмертной поэме «Мертвые души» Гоголь, уподобляя Россию мчащейся тройке, спрашивал: «Русь, куда же несешься ты?» Народы бывшей царской России давно уже дали ответ на этот вопрос, — ответ, изменивший весь ход мировой истории.
Соединенные Штаты тоже мчатся сегодня по дороге своей судьбы. Только не в неказистой бричке, а в лакированном, обтекаемом, сверхмощном автомобиле, ярко сверкающем во всем своем кричащем великолепии. За рулем сидит возбужденный наркоман, который на бешеной скорости гонит машину по крутому, извилистому горному серпантину. «Америка, куда же несешься ты?» Весь мир ждет ответа на этот роковой вопрос. И в первую очередь — от нас, американцев, едущих в этом автомобиле.
И тут нам снова придется уточнить некоторые понятия. Что такое преступление и что такое насилие?
Все началось с того, что я получил письмо от одного ученика средней школы. В письме говорилось:
Уважаемый доктор Вертем!
У нас предполагается классное сочинение на тему «Что делают взрослые для борьбы с детской преступностью». Не скажете ли Вы, где я мог бы подобрать материал и что мне нужно почитать?
Благодарный Вам
Я прочел это письмо поздно ночью, усталый после целого дня работы. Оно заставило меня призадуматься. Предположим, дети действительно захотят выяснить положение дел. Что же они обнаружат?
После многих лет работы с детьми и родителями у меня сложилось довольно четкое представление о том, что у нас фактически делают (а, вернее, чего не делают), чтобы помочь детям. Между тем, что на эту тему говорится и что делается в действительности — бездонная пропасть. Мы беспрестанно требуем все больше и больше средств для новых обследований и научных работ, а дети тем временем предоставлены самим себе. И я подумал, а что получится, если дети возьмутся за дело сами?
Я стал фантазировать, представлять себе различные варианты. Вот, скажем, мальчик, приславший мне пиьсмо, обнаружил, что, несмотря на все посулы и ассигнования, фактически не делается ровно ничего. Я мысленно представил себе его разговор с другим мальчиком:
— Знаешь, — говорит второй мальчик, — по-моему, что бы с нами, ребятами, ни случалось, обществу на это наплевать.
Сделаешь что-нибудь не то — посадят. Ну, если будут в хорошем настроении — отпустят. Но слушать нас никто не станет. Да мы и сами побоимся сказать им все, как есть.
— А я придумал! — говорит первый мальчик. — Давайте сами прекратим это безобразие! Покончим с детской преступностью! Объявим забастовку протеста!
Идея стала распространяться с быстротой лесного пожара. На перемене мальчики рассказали о ней своим одноклассникам, и весть моментально облетела всю школу. В воскресенье несколько ребят отправились на попутных машинах в другие города — пусть и там знают, что отныне с детской преступностью покончено.
Если уж дети за что-нибудь берутся, то берутся всерьез. Не то, что взрослые, — те на каждом шагу идут на компромисс. Не отдавая себе в этом отчета, они (я имею в виду взрослых) вместо того, чтобы делать дело, за которое взялись, обычно пускаются в философствования и на этом успокаиваются. А дети не стали ломать себе голову над научным определением детской преступности. И не стали спрашивать, что такое преступление, что такое насилие. Они знали, чего им делать не положено, и из этого исходили. И еще они знали: стать преступником — легче легкого. Поразмыслив, они пришли к выводу, что старшие ребята без труда смогут помочь младшим. Им не было ведомо, что «для понимания причин детской преступности требуются многие годы исследовательской работы», что детская преступность — «чрезвычайно сложная проблема» и что для всякой борьбы с нею необходимо «проникнуть в самые сокровенные тайники человеческой души». По своей неискушенности они думали, что с преступностью просто надо покончить, и дело с концом.
Дети наивны, и в отличие от взрослых не стремятся из всего извлечь личную выгоду. Сами дети наживаются на своих преступлениях куда меньше, чем взрослые на борьбе с детской преступностью. К тому же они не так склонны к самообману, как взрослые.