— Ну тот, который говорил о «panta rei». Не знаешь? Это значит «все течет». В смысле, нельзя два раза войти в одну реку. Так вот, Гегель вдохновлялся Гераклитом, только мистицизм убрал. Гераклит любил темнить, говорил много загадочного.
— Например?
— Например, — начал Умберто торжественным голосом, — «смертные бессмертные и бессмертные смертные, живущие свою смерть и умирающие свою жизнь». Ты вот понимаешь, что это значит?
— Может, да, а может, и нет.
Умберто сделал большой глоток из бутылки с минералкой и объяснил мне идею Гераклита относительно единства противоположностей, из которой и появилась диалектика Гегеля. Гераклит считал, что жизнь состоит из противоположностей: любви и ненависти, подъема и спуска, войны и мира, духа и материи, дня и ночи. И все эти элементы существуют только вместе, ведь ничто не может существовать без своей противоположности. Нет сытости без голода, нет лета без зимы. А еще эти противоположности переменчивы, они превращаются одна в другую: огонь сжигает предметы, превращая их в землю, земля впитывает воду, вода поглощает воздух, воздух питает огонь, а огонь снова сжигает предметы… Вот она — цикличность природы, вечное чередование разрушения и созидания. И поэтому то, что на поверхностный взгляд кажется борьбой противоположностей, на самом деле является вселенской гармонией.
— Как инь и ян! — заявила я, преисполненная вдохновения.
— В общем да, в Гегеле есть что-то даосское, — согласился Умберто. — Только все, что я сказал, — строго между нами.
— Слово чести!
Умберто убрал очки в чехол.
— Так что, купаться-то будем или нет?
Прыгая по раскаленным камням, мы добрались до воды. Она ласково омыла нам ноги и приняла наши тела, как при крещении. Она была совершенно прозрачной, эта вода, принимающая каждое существо и каждое мнение. Она была синей, словно жидкое небо. Я чувствовала себя счастливой. Барахталась в воде, как собака. Море заливалось мне в рот и в глаза. Мы вернулись на полотенце и набросились на бутерброды, даже не вытершись.
— Видишь, какая эта моцарелла нежная по сравнению с обычной? — спросил Умберто. — Она не такая жирная и с легкой кислинкой. Чувствуешь разницу?
— Ага, — соврала я, и мне почему-то стало смешно.
— Солнце, море, моцарелла. Вот она, настоящая жизнь! — сказал Умберто и растянулся на полотенце. Он загорел, круги под глазами уже исчезли, а еще у него была новая стрижка — короткая и аккуратная. Я могла бы влюбиться в Умберто, не будь он моим братом.
Однажды, вернувшись с пляжа и развешивая мокрую одежду, я случайно уронила с балкона купальник. Я не отжала его тщательно, как рекомендовала Анита, и купальник плюхнулся вниз с кучей брызг, будто сорвавшийся с пальмы кокос.
Я вздохнула и спустилась вниз, проклиная себя за неуклюжесть. Я-то была уверена, что смогу избежать новых встреч с соседкой, но не вышло, я снова стояла у ее двери. В раздражении нажала на пожелтевший звонок. Никто не ответил. Час послеобеденного отдыха уже прошел, но кто знает, по какому распорядку жили вдова и старая дева. Я уже направилась обратно к лестнице, когда до меня донеслось шарканье тапочек в прихожей. Я мысленно готовилась к встрече с Филоменой во всем ее уродстве: редкие сальные волосы, торчащие волоски на подбородке, одышка, рыхлое тело с обвисшей кожей. Но мне открыла старуха.
Я не узнала женщину перед собой. Ее образ больше не искажало матовое стекло ванной и моя фантазия. Ассунта оказалась обычной женщиной: седые завитые волосы, морщинистая кожа, выражение страдания на лице, черное платье, обтягивающее широкие бока. К собственному удивлению, я почувствовала разочарование.
Узнаваем остался лишь ее голос — хриплый, мужской.
— Упало что-то? — пробормотала синьора Ассунта на диалекте, явно привычная к неуклюжести жильцов.
— Да, простите.
Я вошла в дверь и двинулась по темному коридору, где ничего не изменилось. Вещи и газеты ревностно хранились, белье свисало с сушилки, словно обвисшая кожа, на раковине виднелись вековые отложения извести. Из крана с раздражающей размеренностью капала вода, дом пропах женским потом. Я толкнула дверь в конце коридора, чтобы вызволить свой купальник из этого нелепого места, и вернулась обратно. Прежде чем синьора Ассунта закрыла за мной дверь, из спальни донесся голос Филомены:
— Мама, кто пришел? Кто это?
Я поднималась обратно в квартиру Аниты, размышляя, что синьора Ассунта оказалась не такой уж и ужасной. Немного неприятной, да, но уж точно не ведьмой. Филомена — вот кто настоящее чудовище. Дочь, которая не захотела покинуть родной дом, построить свою собственную жизнь и в итоге стала карикатурой на мать. Возможно, каждой из нас суждено было стать похожей на мать, и с этим мне (и Джемме тоже) повезло. Наши мамы были добрыми и красивыми. Но превращение в собственную маму должно было стать конечным пунктом длинного путешествия, и попасть в него надо было случайно. Полностью повторить путь своей матери, из соперничества или из страха перед жизнью, состариться в молодости — вот настоящая трагедия.
