Жил Мартин в лофте с голыми кирпичными стенами, кухонным уголком и кроватью, накрытой тайским покрывалом. На столах громоздились скульптуры, при виде которых на душе у меня становилось тяжело. Это были неестественно вытянутые лошади и слоны, у которых не хватало лапы или головы, бесполые фигуры людей с шершавой неровной кожей, похожей на поверхность камня, облепленного мидиями, — то ли подражание Джакометти, то ли просто незаконченные работы. Стоя среди них, я всегда чувствовала себя слишком целостной и неуместной. Впрочем, на полтора часа, что длилось наше занятие, Мартин бросал свою работу и сосредотачивался на мне, раздавая невразумительные советы — давай, с размахом, больше ярости — и обволакивая меня запахом кофе и пота. Первой моей скульптурой стала обнаженная женщина из глины. Она удобно лежала на боку, как фигура на этрусском саркофаге. Я долго разглаживала глину пальцами, чтобы серая кожа женщины стала похожа на камень, обточенный речным течением. Мне казалось, что получилось хорошо.
Мартин рассмотрел фигуру со всех сторон.
— Красиво, но скучно, — вынес он вердикт. — Не хочешь резануть как следует, чтобы стало поинтересней?
— Резануть? В каком смысле?
— Ну вот так. Вжик! — пальцем он провел воображаемую линию, отсекающую у женщины полголовы, руку и половину груди. — Так, что от лица остался бы только рот.
Мартину было сорок семь лет, а мне четырнадцать, так что когда он протянул мне резак, я взяла его. Но я все равно сомневалась, а в горле стоял ком. Неужели я действительно испорчу свою скульптуру?
— Ну, давай же.
Я набрала в легкие воздуха и занесла резак. Металл легко вошел в еще влажную плоть. Глина словно проглотила его. Отсеченная часть скульптуры отделилась и беспомощно упала на стол. После этой безжалостной правки статуэтка стала мне отвратительна, я даже не забрала ее домой. Я приезжала к Мартину еще дважды — наверное, мы оба продолжали встречаться исключительно из чувства долга. Потом я сказала маме, что скульптура не для меня. Еще два года от одного лишь воспоминания об этих занятиях мне становилось жутко стыдно, как будто мой учитель, косматый и похожий на штукатура, облапал меня, а потом швырнул на свою покрытую восточным покрывалом кровать, а у меня не хватило смелости ему отказать.
Только теперь я понимала, что на самом деле все было не так. Это не Мартин испортил мою скульптуру, а я. Разрезала ее своими руками. И сделала я это потому, что сама хотела — проверить себя, удовлетворить любопытство, увидеть сырую глину у нее внутри, понять, что я почувствую, расчленяя статуэтку. Я — не палач и не жертва, не зрительница и не главная героиня. Я — всего-навсего творец происходящих во мне перемен.
Доехав до Кастелламмаре, я решила, что стану художницей, что, когда вернусь в Америку, подам документы в Школу Чикагского института искусств. Мне уже было семнадцать лет.
Дни становились все длиннее, и после работы Аните не хотелось сразу возвращаться домой. Однажды она повела меня в порт, к киоскам, где продавали жареных кальмаров, зеленые оливки и морских петушков. Петушки оказались хороши, на вкус совершенно не напоминали кукурузу. С наших пластиковых стульев не было видно площадь Большого фонтана, зато было видно, как рыбачьи лодки покачиваются в черном колодце моря. Их днища бились о воду с глухим звуком. Порт озарялся огнями, как елка на Рождество. В другой вечер мы с Анитой пошли танцевать в «Калимеру». Летом было все проще — можно надеть первую попавшуюся юбку и отлично выглядеть. Перед выходом я накрасила глаза перед зеркалом Аниты. Рассмотрела результат. Черный карандаш придавал моим бледно-голубым глазам выразительности. Ей способствовали и загар, и выгоревшие на солнце волосы, жесткие от соли. Несмотря на укрепляющую диету, я все так же была худа. Возможно, так и должно было быть, может, такое у меня телосложение. Возможно, я была красива. Весь вечер мы веселились в Сорренто вместе с Луизой и Джеммой. Я была рада, что между ними все наладилось, была рада, что мне есть с кем пообщаться и не танцевать. Мы с Джеммой болтали допоздна — обсуждали музыку и людей, — а потом обменялись адресами. Может, будем переписываться на английском, чтобы Джемма практиковалась.
