Я закончила набросок и еще долго сидела на камне, размышляя об истории острова, берущей начало от сына божества и завершающейся призраком женщины. Сведения о Ровильяно заставили меня вспомнить рассказы Раффаэле. Теперь мое сердце билось беспокойно, так же беспокойно, как метались чайки, дерущиеся из-за добычи над безмятежной поверхностью моря. Чайки кричали и оскорбляли друг друга, а волны все так же безучастно набегали на пляж. Я нашла камушек, застрявший в потрескавшемся валуне, и бросила его в залив. Вода проглотила камушек, а течение переварило его. Соленая вода ласкала мне кожу, солнечные отблески сверкали на поверхности воды. Пришло время заката. Я осталась посмотреть на него. Солнце было похоже на яйцо, треснувшее и озаряющее своим золотом море. Это было так красиво, что я пришла на берег в это же время и на следующий день, а затем ходила любоваться пейзажем всю оставшуюся неделю. Ни один закат не был похож на другой. Солнце казалось то косточкой в апельсиновом соке, то угольком в догорающем костре, то камеей. Облака напоминали мне то потоки лавы, то перья пеликана и всегда вызывали восторг. Я не сводила глаз с неба, пока солнце не опускалось в море, пока на вершине Фаито не зажигались два огонька, маленьких и неподвижных, как звезды.
Занятия в школе заканчивались. Снова вернулась удушливая жара. Так приятно было закрыться дома, опустить жалюзи, лениво протирать пол. Иногда я укрывалась в гостиной — там было прохладнее всего, — растянувшись на оливково-зеленом диване и представляя, что на самом деле я нахожусь в лесу. Я пыталась ни о чем не думать, но потом слышала, как клацают по полу коготки черепахи, полюбившей мои тапочки.
Анита и Умберто оба ходили на работу, и я начала выезжать из Кастелламмаре в одиночку. Добиралась на поезде до Меты или Сорренто, а там смешивалась с толпой туристов. Иногда со мной ездила Сиф. Однажды мы с ней сидели на берегу в Вико-Экуенсе среди лодок, вытащенных на песок, и я рассказывала мою историю любви. Вывалила на Сиф все. После этого мне стало легче; давно уже надо было выговориться, а не сидеть наедине с собственной болью. Сиф почти не перебивала меня. Она сосредоточенно слушала, и в ее глазах я видела сострадание. В конце моего рассказа она воскликнула:
— Какой ценный жизненный опыт!
Но тут мы обернулись на чей-то крик. Какая-то женщина в ужасе неслась к малышу лет трех-четырех — он решил разделить свой клубничный круассан с бездомной собакой, вымазанной в бензине и черном песке. Ребенок и собака облизывали круассан по очереди. Я расхохоталась, как когда-то и обещал Раффаэле.
Проезжая мимо квартала, где жил Раффаэле, я каждый раз надеялась разглядеть его дом. Но поезд шел по Бронксу слишком быстро, так быстро, что у меня сжимался желудок. Прямо как в те разы, когда Раффаэле разгонял мотоцикл, а меня охватывал ужас, граничащий с эйфорией, и я совершенно теряла голову. У меня не получалось даже разглядеть его переулок с незнакомого ракурса. Сверху квартал казался совсем крошечным, выглядел мелкой иллюстрацией в старой книге сказок — узором из переплетающихся листьев на страницах. Не успевала я рассмотреть узоры, как страницу уже переворачивали.
Но одним особенно жарким днем поезд полз в сторону Неаполя так медленно, что мне наконец удалось увидеть дом Раффаэле. Я видела входную дверь и распахнутое окно его кухни — темное, как беззубый рот. Внутри ничего нельзя было разглядеть, но мне внезапно стало больно, так же сильно, как в первый день. Поезд ехал мимо его дома, и мне было физически плохо.
На меня обрушилось воспоминание об одной истории, случившейся всего несколько лет назад. Как же здорово я умела вытеснять из сознания все, что мне неприятно! Мама всегда поощряла мою любовь к искусству, покупала все необходимые материалы, оплачивала курсы рисунка и живописи. И вот однажды она записала меня на частные уроки скульптуры. Теперь каждую субботу я садилась на утренний поезд до Чикаго, а потом стучалась в дверь к Мартину, скульптору средней руки, знакомому маминых знакомых. Он встречал меня всегда мрачный, с чашкой черного кофе в руке, растрепанный после сна, весь в извести. Казалось, будто мой приход застал его врасплох. Наверное, он согласился давать мне уроки только потому, что денег ему не хватало.
