Безупречному итальянскому Сиф можно было только позавидовать. И это меня не удивляло. В Колле-ди-Тора Сиф не оголялась под уличным душем, как немки, и не бегала все время купаться. Я часто видела ее за изъеденным жучками кухонным столом перед открытой книгой по грамматике. Тонкие, как ветки, пальцы Сиф оплетали чашку черного чая, лебединая шея слегка склонялась, ее изгиб подчеркивали темные коротко подстриженные волосы. Даже сейчас, сидя перед тарелкой жаренных в масле баклажанов, она была красива и недоступна, как богиня. Не нордическая Сиф в ее золотой прелести, а Сиф, которая проснулась и обнаружила, что у нее похитили волосы — вместилище ее силы. Она же это приняла спокойно и не сказала ни слова. Это была неприукрашенная, терпеливая, зимняя красота. Корни волос Сиф, еще не выгоревшие на солнце, были цвета влажной земли, почвы, гумуса, перегноя, того, что лежит под ними.
Я не могла оторвать от Сиф взгляд, пока та четко и изысканно отвечала на вопросы Аниты. Я изучала жесты, одежду, черты облика в попытке найти способ превратиться в нее.
— Почему ты раньше не познакомила меня с этой красоткой? — попеняла мне вдруг Анита, отрезая еще один кусок хлеба. — Вы так дружили в Колле-ди-Тора, а теперь в Кастелламмаре почти не видитесь. Как же так?
— Это было очень странное лето, — сказала Сиф.
— В каком смысле? — уточнила Анита.
Сиф заколебалась.
— Ну мы — группа девушек из разных стран, может, немного наивных, — находились в городке, где оказалось полно безработных мужчин. Иногда это было слишком. — Сиф обратилась ко мне: — Как звали того типа, которому ты угрожала ножом?
— Прямо-таки ножом! — недоверчиво воскликнула Анита.
Я сама в это почти не верила, я практически полностью вытеснила это воспоминание. Но сейчас та сцена буквально взорвалась в моем сознании, как беззвучный взрыв атомной бомбы, как кадр на черно-белой пленке. Мужчина лет тридцати с густыми бровями и обиженным взглядом. Альфонсо, Альфредо, Альбано… как-то так его звали. Мне слышалось в имени что-то арабское. Широко расставив ноги, он облокачивался о деревянный стол. Как многие другие претенденты на наше внимание, этот Альбано проник в наш одинокий дом. Он смотрел мрачно, с той же мрачностью, с которой он ухлестывал за мной все эти недели, преследовал меня повсюду: в Баре Карло, на главной улице, на площади. Этот детина не понимал слова «нет», по крайней мере, произнесенное моими виновато улыбающимися губами. Это было какое-то двусмысленное «нет» из уст иностранки, которая знала, что не имеет права проводить в этом месте свои итальянские каникулы. Иностранки, которая к тому же так мило общалась с ним на пляже. От него пахло кислыми подмышками и горьким кофе. Он говорил на диалекте быстро-быстро: все слова сливались. Он пытался задавить меня своими чувствами. А я в этой дневной жаре старалась найти правильное выражение, поставить глагол в нужную форму, чтобы выгнать его из нашей кухни, где уже пора было готовить обед. Это языковое напряжение без предупреждения взорвалось у меня в голове, словно началось внутреннее кровотечение. Моя загорелая рука схватила со стола ножик с зазубренным лезвием, испачканный крошками и маслом, алый от вишневого мармелада. Дрожащее лезвие, как пистолет, уткнулось в грудь мужчине, прямо в надпись «Manhattan Man» на дешевой майке.
Сиф была права, Колле-ди-Тора оказался поддельным, ненастоящим раем. Единственное, что стоило запомнить, — бесстыдные сиськи немок и этот жирный нож, приставленный к грубому, деревенскому сердцу мужчины. Лето оказалось не таким, как я думала. Я сама оказалась не такой, как я думала. Я была способна разрушить утопию, разбить зеркало. Это я — темная метафора в стихотворении, я — грузовик с маргаритками.
Дипломатические усилия Аниты не увенчались особым успехом. Уже на следующий день после обеда с Сиф я встретилась с Раффаэле, и мы переползли с дивана на супружескую кровать. Я снова пришла домой поздно и обнаружила, что вся одежда из моего шкафа кучей валяется на кровати. Я пошла на кухню спросить у Аниты, что случилось. Ее быстрые слова были похожи на удары ножа, которым она резала лук. Да, это она выбросила все мои вещи. Я не убрала их в шкаф аккуратно, как обещала. Рубашки лежали вместе с непарными носками, лифчики — со штанами, свитера я запихнула внутрь, даже не сложив, трусы просто валялись где только можно. Теперь мне нужно было сложить все аккуратно.
— Пойдем, я тебе покажу.
Я пошла за Анитой в свою развороченную комнату. Мне было так же неловко, как и в первый день, когда Анита трогала мои грязные ноги. Но на этот раз мое неприкрытое варварство ее не развеселило. Анита велела мне тут же взяться за работу. Она отругала меня еще сильнее, чем моя мать, когда я единственный раз в жизни что-то украла. Мне было семь или восемь лет. Украла я лимонный леденец. Как и в тот раз, горячие от стыда слезы подступили к моим глазам. А может, это просто из-за лука, который остался на руках Аниты. Когда она ушла, я еще долго в комнате разбирала свои скромные вещи, ни одна из которых не могла меня оправдать.
