Американка полностью

Так вот что такое секс. Это момент, когда сознание наконец отказывается от нескончаемого внутреннего монолога и сдается перед основательной, естественной невыразимостью происходящего. Это пространство без слов, предвечный стон, открывающая скобка. Живая метафора, эпизод из сна, маленькая смерть. Странно, что все это можно было обнаружить в нас, в двух неопытных подростках, чьи движения скованы. Которые, скорее всего, даже не влюблены друг в друга, а просто увлечены. Но наши движения были непредсказуемы и незапланированны; столько людей повторяли их до нас, что они не принадлежали нам. Наши тела тоже нам не принадлежали, они были просто средством, с помощью которого мир являет себя, а мы просто подчинились его воле. Наверное, поэтому меня заполнило даже не столько физическое удовольствие, сколько ощущение правильности, гармонии. Мы, словно две детали, идеально подходили друг другу. Раффаэле прижимался ко мне всем телом, его покрытая испариной кожа намертво приклеилась к моей, я же принимала его, словно даря убежище. Перед глазами у меня мелькнула гравюра, тайджитсу, или инь и ян, которая висела рядом с окном, увитым бамбуком, у меня дома. Этот черно-белый символ никогда мне не нравился, потому что он был изображен на визитках моего отчима. Но тогда я вдруг поняла смысл этого символа. Это наполнение пустоты и выход излишнего, избыточного. Секс — это планета, которая находит утраченное равновесие. Наверное, в сексе с мужчиной всей жизни есть что-то божественное. И еще тогда я поняла, что душе для роста нужно и тело. Другого выхода у души просто нет.

Когда я вернулась домой в ночи, то, не знаю почему, залезла в кровать к Аните. Она не проснулась и продолжила тихо посапывать.

Я услышала знакомый звук в конце перемены. Мы с Марией Джулией только заглушили вынужденно долгий голод двумя одинаковыми печеньками из пластиковой упаковки. Другие же школьники делали вид, что набивают желудок сигаретным дымом. Краем глаза я заметила Раффаэле, который сидел под деревом на мотоцикле с включенным мотором. Я пересекла двор, нагретый солнцем и дымом, и подошла к калитке.

— Ты что тут делаешь?

— Сегодня я приехал забрать тебя пораньше.

— У меня еще два урока.

— И какая тебе разница? Спорим, твое присутствие даже не отмечают. И какую важную хрень ты пропустишь? Латынь, философию? — Раффаэле улыбнулся одновременно ехидно и с неприкрытым удовольствием. Нас разделяла решетка ограды, и его красота казалась недостижимой, он выглядел как невиновный заключенный. — Ладно тебе, глупо тратить такой прекрасный день на учебу. Поехали со мной, я хочу показать тебе одно место.

— Еще один сюрприз?

— Можно и так сказать.

Я обернулась, чтобы посмотреть на черно-серо-коричневую массу закутанных в куртки студентов. Может, это не Раффаэле, а я в тюрьме?

— Дай мне пять минут.

Звонок, как пастух овец, загнал нас в класс. За нашей партой Мария Джулия молча смотрела, как я в спешке собираю книги, и ограничилась кивком на мою просьбу меня прикрыть. Она прервала молчание, когда я была уже у двери.

— Ты же не с тем типом уходишь?

— С ним.

— Тогда пока.

— Пока.

Раффаэле направил мотоцикл на Виллу, но мы там не остановились. Не остановились мы и в полутьме его квартала, который пересекли наискосок, выехав на старую, ведущую вверх дорогу. Точнее, на круто уходящий вверх откос, который с трудом взбирался на Фаито. Дорога была неровной и изгибалась, как кишки. Повороты оказались настолько крутыми, что мотоцикл наклонялся набок и не мог развить достаточную скорость, чтобы мчаться по дороге, как по прямой, не мог создать иллюзию полета, словно дороги и вовсе не существовало. Мотоцикл подпрыгивал, каждая яма отзывалась у меня пустотой в животе. Мы поднимались все выше и выше… Вот мы уже проехали развешенное белье на четвертых и пятых этажах домов. Вот мы смотрим на крыши Бронкса с той нежностью, с которой родители свысока смотрят на своих чад, на их сбившиеся проборы и непослушные локоны. Здесь наверху солнце великодушно благословляло нас своим теплом; кажется, что оно исходило прямо из вершины горы. Но мы уже подъехали так близко, что не видели эту вершину.

Дома уменьшались в размерах и постепенно исчезали из виду, рассеивались, и дорога наконец выпрямилась на более длинных участках. Мы ехали все быстрее. Средневековый замок за нашими спинами уже казался детской игрушкой. Голые ветви деревьев проносились над нами и напоминали кружево; воздух мерцал и дрожал. Слышался собачий лай, похожий на хриплый крик петуха, а может, все было как раз наоборот. Иногда я прижималась щекой к спине Раффаэле, чтобы увидеть, как город становится все меньше, а море — все больше, чтобы вдохнуть запах моего мотоциклиста, запах, которому не было названия.

И вот за колючими деревьями я заметила оштукатуренную стену огромной виллы. Она была покрашена яркой розовой краской, облупившейся, как старый лак на ногте.

— И что это такое?

— Королевство выздоравливающих, — ответил Раффаэеле, повернувшись ко мне в профиль.