Между походами в гости мы с Анитой выбирались на рынок в Граньяно, где свежие фрукты уже сменили курага и финики. Они лежали на прилавках рядом с долго хранящимися продуктами: чечевицей, вяленой треской, орехами. Мы приехали купить красные трусы — традиционный талисман на удачу в новом году. Анита взяла пару трусов и для меня. Это были кучки синтетических кружев ярко-алого, как пожарная машина, цвета. Пока Анита ждала сдачу, она рассказала мне, что в конце концов у нее начались месячные. Обильные и тяжелые, болезненные, напоминающие выкидыш на первых неделях беременности. Анита настаивала, что волноваться по этому поводу не надо. По ее словам, иногда природа просто отбраковывает ненужное, как человек, покупающий яблоки, отбрасывает в сторону гнилые, испорченные градом или засохшие плоды. Анита считала, что в некоторых случаях неудачная беременность — следствие несовместимости спермы и яйцеклетки, признак бесплодной любви, недостаточного понимания мужчины и женщины на духовном уровне. Некоторые союзы обречены на провал с самого начала.
— Семьсот. Держите, синьора.
— Я должна порвать с Доменико, — заключила Анита, складывая потрепанные банкноты в кошелек и протягивая мне пакет с трусами. — Я очень к нему привязалась, но должна найти в себе силы оставить его.
— Для него это будет ударом.
— Я знаю. Для меня тоже. Но Доменико принадлежит моему прошлому, это уже прочитанная глава. Я должна смотреть вперед, думать о будущем.
Я могла ошибаться, но мне показалось, что Анита бросила взгляд на линию горизонта, на серебряный ромб моря, вклинившийся между палатками торговцев. Если смотреть на него с этого ракурса сверху и располагаясь внутри страны, оно больше не озеро Кастелламмаре. Это бескрайнее море, нескончаемое, как источник, который вырвался на волю и готов затопить весь мир до самых небес.
Дома я примерила трусы перед зеркалом в комнате. Они врезались в кожу, кружева щекотали, но я была готова терпеть дискомфорт и пошлость один день ради удачи на целый год. В преддверии Нового года я еще хотела поторговаться с судьбой, но позже я ее просто приняла. Когда мы с Раффаэле впервые занялись любовью, красные трусы уже давно потеряли смысл и оказались погребены в ящике с аккуратно сложенной одеждой, а на мне были бледные хлопковые трусы и золотой браслет.
— Ты обманчиво худая, — первое, что сказал мне Раффаэле.
— Что это значит?
— Что в одежде ты кажешься худой, но под ней у тебя есть формы.
Сомневаюсь, что он говорил что-то подобное той взрослой испанке, иначе она бы отправила его куда подальше. И он, сняв броню фирменных шмоток, казался другим. Раффаэле стоял у противоположной мне стороны кровати. У него был мягкий, как наши подушки, живот, чуть расплывшиеся руки, его трусы-слипы сбились в сторону. Между ставнями проникал свет фонарей и оранжевыми брызгами ложился на грудь Раффаэле, а его бок освещал желтый свет коридора. Но в этой игре света, цвета и тени все равно угадывалась белизна его кожи, напоминающая белый холст под ночным пейзажем Моне. Раффаэле скинул одежду на пол и забрался между простынями, пропитанными плесенью и нашим запахом, просочившимся сквозь нашу одежду. На тонком покрывале вместо одеял лежали наши куртки, с раскинутыми рукавами они казались упавшими в обморок людьми.
— Ты чего не идешь? — спросил Раффаэле, откидывая верхнюю простыню и приглашая меня в свое укрытие.
— Ты считаешь, что я некрасивая?
— Да ладно, мне нравится, когда есть что помять. К тому же я встречаюсь только с красивыми девушками.
Мне было спокойнее от того, что он был с другими девушками. Я в хороших руках. Я легла рядом. Его гладкое тело казалось телом ребенка, выросшего слишком быстро. Его ноги шуршали простынями, охватили мои узкие бедра терпеливо, но с желанием. Я почувствовала всю силу его мускулов, скрытых под мягкой кожей, возбуждение его гладкого и волевого тела. Казалось, меня обнимал питон. Он начал пожирать меня медленными, мокрыми поцелуями, и я сдалась ему, дала шанс проглотить себя.
