Через некоторое время до меня донесся сладковатый запах приправленного маслом лука, и Анита заглянула в комнату, чтобы позвать ужинать. Она села на мою смятую кровать и попросила у меня прощения.
— Ты не сделала ничего плохого, Фри. Ты просто полюбила. Это я в последнее время нервная.
Я уселась рядом.
— Почему?
— Ничего особенного, просто задержка.
— Задержка.
— Да, месячных.
Я смотрела на нее и не могла понять, есть ли в ее беспокойстве счастье от возможной беременности, возможности родить дочку, о которой она всегда мечтала. Анита достала что-то из кармана фартука и протянула мне.
— Это что?
— Презерватив.
— Спасибо, мне не нужно.
— Еще как нужно. Держи. Я так же поступила со своими детьми, когда у них был первый раз. Я им все хорошенько объяснила. — Анита встала. — Вымой руки и приходи есть. Сегодня мы ужинаем вдвоем. Тебе нравится горошек?
Я кивнула и с облегчением подумала, что не очень голодна. И что из нас двоих настоящая американка — это Анита.
Мои рождественские каникулы оказались насыщены культурными мероприятиями. Анита взяла выходной, чтобы свозить меня и Хесуса в Помпеи. Мы зашли на территорию музея бесплатно. Лысый мужчина у входа был так благодарен Аните за помощь его кузену с получением ранней пенсии, что даже пропустил нас вперед стоящих в очереди англичан в белых носках и с фотоаппаратами на шее.
— Ну ты крута, мамасита, — заявил Хесус.
В другой день Анита отвела меня и Сиф попробовать метровую пиццу в ресторан на Вико-Экуенсе. Этот ресторан, прозванный «Университет пиццы», был расположен неподалеку от Везувианы. К нам присоединились Луиза и ее дочь Джемма. Последняя использовала талант Сиф к языкам и говорила со шведкой по-французски. Пицца, разумеется, оказалась прямоугольной и длинной, как ковер. В конце концов нам пришлось забрать недоеденные куски с собой, как будто мы все — американцы.
Канун Рождества и сам праздник мы провели в гостях у многочисленных братьев и сестер Аниты. За столом было столько кузенов и кузин, внуков и племянников Аниты, что никто не обращал внимания, что и сколько я ем. Мне было интересно, навещал ли так же Раффаэле всех своих родственников, гладил ли он своими крупными руками по каштановым, темным волосам какого-нибудь ребенка, звали ли его «дядя», хоть он и слишком молод для этого.
Когда мы очутились в гостях у тети Летиции, Умберто объяснил мне, что общество делится на два типа людей: «панеттонистов» и «пандористов». Он рассуждал об этом с ироничной улыбкой, в которой часто изгибались его тонкие губы, как будто Умберто с трудом сдерживал смех или сосал лакричный леденец. По его мнению, Риккардо и Анита, например, принадлежали к большой группе потребителей, которые превозносят панеттоне[23]. Сам Умберто, естественно, принадлежал к личностям с изысканным вкусом, способным по достоинству оценить более сложные качества пандоро[24]. Мягкое тесто, легкий запах ванили, невесомые снежинки сахарной пудры сверху добавляли интерес к этой выпечке.
— Ты сравниваешь этот безвкусный пирог с пирогом, полным цукатов? — напала на сына Анита. — Изюм, апельсиновые корочки, цедра. Панеттоне — настоящая праздничная сладость, истинно рождественский пирог.
— Изюм — это изюм, не поспоришь, — поддакнул Рикки с набитым ртом.
— Да послушайте, ради бога, — начал объяснять Умберто. — Панеттоне — это смятение вкусов и ароматов. Это выпечка, которая никак не может решить, что она такое. К тому же все знают, что рецепт пандоро более древний. Он восходит к эпохе Плиния Старшего. Того самого, в честь которого назван твой лицей, Фрида. Давай, скажи этим варварам. Я знаю, что ты тоже «пандористка». Правда?
Чтобы не оставлять Умберто в одиночестве, я подтвердила свой интерес к пандоро. На самом деле я сомневалась. Мне действительно больше нравился чистый, без примесей вкус этого кекса. Но я подозревала, что в глубине души я все-таки «панеттонистка». Вероятно, я — личность, составленная из тысячи разбросанных как попало кусочков. Прямо как цветные осколки на плитке в коридоре Аниты. Я — человек, которому нравятся в жизни сложности.
