Мы снова сидели вокруг стола, образуя вершины треугольника. Каждая из нас сидела в своей неповторимый позе, словно женщины у фонтана с картины Пикассо. Я решила не делать пенку, это был слишком радостный процесс. Но мне все равно казалось, что ритуал приготовления кофе я соблюла полностью и что это помогло нам сосредоточиться, собраться с мыслями, отточить их, словно шпаги.
— Масло! — вдруг воскликнула Анита, поставив чашку на стол.
— Что?
— Оливковое масло! — Анита подошла к плите, достала бутылку оливкового масла и кастрюльку, в которой Умберто заваривал себе чай на завтрак. Анита налила, не жалея, в кастрюльку масло, перевернув бутылку горлышком вниз, чтобы образовались пузырьки воздуха. Потом зажгла конфорку желтым нетерпеливым огнем, и вскоре мы услышали шипение.
— Иди сюда, — сказала Анита Луизе, взяв большую ложку. — Будет немного больно, но потом пройдет.
— Что ты надумала? — спросила ее подруга, поднимаясь со стула.
— Ты ему скажешь, что мы жарили кальмаров.
— Ты же знаешь, что у меня плохо получается врать. Я отлично молчу, прекрасно прячу свои мысли, но вот что-то придумать…
— Ты хочешь травмировать свою дочь? Хочешь, чтобы она отдалилась от тебя?
— Нет.
— Тогда слушай меня. Ты была у меня в гостях, жарила кальмаров, и масло брызнуло со сковородки тебе на шею.
Луиза вздохнула и подошла ближе к плите. Она подняла подбородок к потолку и заранее зажмурила глаза, прячась от безжалостного света неоновой лампы и в ожидании боли. Когда кипящее масло попало на ее потемневшую кожу, Луиза тихо что-то забормотала. Она пережила родовые муки, по сравнению с этим все ерунда. Дочь — это самое главное в ее жизни, ради нее Луиза могла вытерпеть любую боль. Зеленоватая капля стекла по гибкой и по-зимнему бледной шее Луизы и наконец впиталась в ворот свитера. Анита была довольна произведенным эффектом и, подчиняясь вдохновению, взяла чайную ложку и разбрызгала масло на тело подруги: на ее маленькую грудь и тонкую талию.
— Готово. Тебя нам удалось спасти, а свитером пришлось пожертвовать.
— Анита, спасибо большое, — с чувством поблагодарила Луиза.
— А теперь иди домой и помажь ожог, а то шрам останется.
Стоило Луизе закрыть за собой дверь, как я спросила Аниту, почему та спокойно относится к тому, что Луиза лжет своей семье. Ведь недавно Анита сказала, что в отношениях важна искренность и честность. Анита ответила мне, что в подобном случае соврать — более гуманно, правильнее в каком-то смысле.
— Вот ты, например, сделала вид, что религиозна, чтобы тебя сюда отправили по программе в Италию. Вот и молодец.
Анита добавила, что глубокая женская дружба сильнее всех добродетелей мира. Женская дружба — святая, она на всю жизнь. Когда развалится все: брак, романы, карьера, тело — останется только близость подруг. Анита назвала подруг «души-близнецы». Ну и дети, конечно, тоже останутся.
После того как я так разочаровала Марию Джулию, та явно поняла, что наши отношения основаны на удобстве, на расчете. И все же однажды Мария Джулия протянула мне приглашение на вечеринку в честь мартовского карнавала в соррентийском ресторане. Но это просто было доказательством ее хороших манер, некая обязанность, которую она выполнила с максимальной элегантностью.
Как-то раз после обеда мы гуляли с Сиф под теплым дождем, который растопил лед на Фаито. И тут я заметила, что какой-то мужчина, не очень старый, но довольно лысый, следит за нами. Чтобы отделаться от него и спрятаться от дождя, мы зашли в бар. Однако мужчина ждал нас на улице. Я думала, что он следит за Сиф, очарованный ее северной красотой. Но потом, когда наш преследователь попытался затеряться среди толпы людей в мокрых плащах у стойки бара, я поняла, что он не сводит глаз именно с меня. Мужчина был похож на бродячего пса с жадным взглядом, его редкие мокрые волосы облепили голый череп. Как собака, он пробрался сквозь толпу и схватил меня за ягодицу. Я резко развернулась и ткнула острием зонта мужчине в бедро. Это был инстинктивный жест рыцаря, обнажающего меч, хоть он и стоил мне больших усилий.
— Дура, — зашипел преследователь, — да как ты смеешь.
Кофемашина начала рычать, а мой «ухажер» ткнул мне в лицо косматым пальцем, словно хотел выколоть глаз. Я не испугалась, мне было все равно. Я спокойно рассматривала его мокрую, липкую на вид голову, черные волосы на теле, которые выбивались из ворота рубашки и подбирались к адамову яблоку. Где-то я читала, что лысины — результат избытка тестостерона, перебор мужественности.
Я не придала случившемуся никакого значения и забыла об этом до вечера. В постели Раффаэле сказал, что разыскал засранца, который ко мне приставал, и схватил того за горло. По словам Раффаэле, извращенец пищал: «Извини, Ральф, я не знал, что это твоя девушка! Клянусь, я этого не знал!»
— Ты его побил?
— Нет.
Я не спросила, как Раффаэле узнал о случившемся. Не спросила, почему он сердится на меня, ведь я лишь защитила себя и Сиф.
— И где этот гад тебя потрогал? — спросил Раффаэле.
— За попу. Но так…
— Как?
— Быстро.
