Телефон снова принялся сумасшедше трезвонить, как в первые дни моего пребывания у Аниты. Но это не всегда был Даниеле и даже не Доменико. Как-то раз, убирая швабру в кладовку, краем глаза я заметила Аниту. Она держала в руках трубку и разговаривала, наматывая телефонный провод на палец. Это было какое-то гипнотическое движение руки, которая выплетает, вышивает будущее. Звонил всего лишь коллега, сказала она мне позже, адвокат, с которым Анита познакомилась на собрании в Неаполе. Он жил в Риме, но родом был из Пармы. Он очень образованный человек, увлекается политикой, но всего лишь друг.
Как-то ближе к вечеру за мной заехал Раффаэле и заявил, что ему надо отвезти кое-что сестре в гостиницу. «Кое-что» точно было не из квартиры в аварийном доме. Предмет помещался в небольшом пакете, который Раффаэле дал мне. Раффаэле резко газанул. Гостиница находилась над судоверфью, которая с этого ракурса демонстрировала свои тяжеловесные механизмы, и рядом с туристической дорогой, ведущей к замку. Отсюда сверху море казалось длинным и серым, словно река, а гору подпирала каменная стена, удерживающая ее от обрушения на гостиницу. Выкрашенная в яркие цвета гостиница словно выставляла напоказ свои звезды. Государство — вот настоящая мафия, рассуждал Раффаэле, паркуясь. Только государство могло позволить себе расположить в гостинице эвакуированные семьи, по крайней мере зимой, пока мало туристов.
— А весной где они будут жить?
Раффаэле не ответил, важно кивнув мужчине за стойкой, который явно привык к регулярным визитам моего парня. Красиво оформленный коридор выглядел многообещающе, но сам номер оказался похож на туристический лагерь. Везде валялись игрушки, пустые бутылки из-под воды, над разобранной кроватью, комодом из ламината висели пеленки. Они же загораживали окно с романтическим видом на залив и непристойные зады верфи. Пахло дезинфицирующими салфетками и супом. Маленький мальчик, который открыл нам дверь, вернулся обратно на кровать, чтобы играть в «Пакман» вместе с сестрой, восклицая то радостно, то раздосадованно.
— Говорите потише, — уныло попросила на диалекте сестра Раффаэле, складывая рубашку на столе. Рисунок на клеенке — морские коньки и ракушки — исчезал под хлебными крошками и сложенными вещами. Раффаэле передал сестре полиэтиленовый пакет. Внутри лежали предметы, завернутые в пищевую бумагу, — может, колбаса, а может, что-то совсем другое. Тициана, не открывая пакет, поставила его в углу. Из соседней комнаты, маленькой и без окон, послышался плач ребенка, и Тициана поспешила на зов. Спустя пару мгновений она появилась с младенцем в комбинезончике небесно-голубого цвета.
Вслед за ней из комнатки вышел двоюродный брат Раффаэле, наверное, он дремал. Даже без костюма парень с худыми и острыми плечами был похож на вешалку. Братья перекинулись парой слов, а я рассматривала длинные ресницы, красивое лицо, холеную кожу кузена Раффаэле. Парень был красив, как девушка, и, наверное, гей. Раффаэле пошел за ним в темную комнату, где ожил телевизор.
Я села рядом с Тицианой, которая кормила ребенка. Было трудно угадать возраст женщины. У нее была такая же бархатная кожа, как у брата, но Тициана казалась старой, словно ее использовали и выбросили. Такое впечатление создавали складки вокруг носа, мешки под глазами, немытые волосы. Я не смогла определить и возраст младенца, ему было, может, три месяца, а может, и пять. На голове у ребенка оказалась копна тонких черных волос, он причмокивал и ручкой вцепился в тонкую пеленку, которую его мать накинула, чтобы прикрыться. Младенец, как довольный котенок, сжимал ткань в кулачке, а потом отпускал, время от времени приоткрывая белую материнскую грудь. Может, я и должна была представиться Тициане, поговорить с ней, но я не знала, что сказать. Что я занимаюсь любовью с ее братом в кровати, где были зачаты трое ее детей? Что мы споласкиваемся в ее биде и бродим, как короли, по пустым комнатам ее квартиры, пока они впятером живут в небольшом номере гостиницы, как скот в хлеву? Из комнаты донеслись неестественные стоны — животные звуки порнофильма. Их нельзя было ни с чем спутать. Я посмотрела на гудящую неоновую лампу, на частично скрытый бельем закат в окне.
— Тебе нравятся дети? — спросила Тициана, приподняв младенца и поглаживая ему спинку, пока тот не отрыгнул. Видно, что эти движения мать повторяла тысячи раз. С той же естественностью она положила младенца мне на руки.
Он был теплым и пах молоком. И еще он был тяжелым! Малыш оказался толстенький, из комбинезона и пеленки выпирали складочки его тельца. Он весил гораздо больше, чем кот такого же размера, был тяжелым, как статуэтка из золота. Я боялась уронить младенца. Пол комнаты, твердый и усеянный игрушками с острыми краями, будоражил мое воображение. Словно первобытный хаос, пол притягивал мой взгляд, будто трагедия, ожидающая своего часа. Младенец же смотрел на меня с доверием, неподвижным взглядом чистых глаз, похожих на два камешка в реке.
— Его зовут Винченцио, — сказала Тициана. — В честь дедушки.
