Американские девочки полностью

Сьюзен Аткинс мало чем отличалась от большинства девочек Мэнсона: их жизни складывались наперекосяк, но безусловно не настолько, чтобы начать убивать людей. Сьюзен в своей семье была средним по возрасту ребенком, жаждущим внимания, и заядлой воровкой, а когда она была подростком, ее мама заболела раком. Мне совсем не нравилось, как с каждой минутой чтения обстоятельства ее жизни приближают меня к мэнсонианскому типажу, но я все равно продолжала читать. Отец у нее страдал алкоголизмом, а сама она употребляла наркотики, много наркотиков, и ненавидела отца, а еще она родила сына от одного из членов «Семьи», в свете чего ее участие в убийстве беременной на восьмом месяце выглядело еще более безумным. Только сама она утверждала, что не убивала ни Шэрон Тейт, ни других, а просто притворялась, будто убивает, чтобы оказаться в центре внимания и лучше вписаться в команду психопатов. Если скрестить «Дрянных девчонок» с «Повелителем мух» и раздать всем оружие, тут и получатся девочки Мэнсона.

Лесли Ван Хоутен, бывшая королева выпускного бала, умоляла, чтобы ее допустили до бойни в доме Лабианка, потому что ее лучшую подружку взяли на заварушку с Тейт, а ее нет, и она чувствовала себя обиженной и обделенной. Хотя на самом деле Сьюзен ее никогда не любила. В камере смертников та-а-ак одиноко, чем там девушке заняться? Сьюзен Аткинс уверяла, что обрела Иисуса и остаток жизни в основном вышивала и старалась делать добрые дела – например, хлопотала о досрочном освобождении. Возможно, она говорила искренне. Читая историю ее жизни, я словно на час стала частью семейки Мэнсона. Сьюзен настолько свято верила в байки, которые втирала читателю, что ее история начинала звучать почти убедительно. И нелепость причин для участия в убийствах только добавляла книге депрессивности. Я все ждала, когда же Сьюзен приоткроет завесу над жуткими тайнами своей жизни, о которых она по рассеянности забыла упомянуть раньше, но она по большей части пела одну и ту же старую песню: «Мне хотелось быть особенной. Я мечтала, чтобы Чарли и девочки меня любили». К концу книги у меня так разболелась голова, что я стащила у сестры таблетку.

Может, из-за обезболивающего у меня поехала крыша и я стала такой же безумной, как Делия, но только я совершила поступок, о котором никогда в жизни не смогу рассказать Дун. Я отправила сообщение Пейдж Паркер. Всего две строчки: «Извини. Я серьезно, прости меня, пожалуйста».

В тот день, когда я взяла кредитную карту Линетт, ее бумажник лежал на обеденном столе рядом с заготовленной матерью и написанной ее рукой извинительной запиской. «Дорогая Пейдж, мне искренне жаль, что я причинила боль тебе и твоей семье. Я бы никогда не стала намеренно причинять боль кому-либо…» Бла-бла-бла. Но подтекст там был совсем другой: «Пожалуйста, не подавай в суд на мою мать. Пожалуйста!» Потому что именно это мама имела в виду. Прежде чем купить билет на самолет, я выбросила записку.

Мне не хотелось, чтобы Пейдж подумала, что это мама заставила меня написать сообщение, вычитав в Интернете, как заставить ребенка раскаяться в содеянном. Мне хотелось, чтобы Пейдж поняла, что в этот конкретный момент, возможно впервые, мне действительно стало стыдно за наш поступок. Впрочем, особой разницы не было. Пейдж, вероятно, сразу же удалила эсэмэску и швырнула телефон через всю комнату. Во всяком случае, уж точно не бросилась тут же строчить мне ответ.

На следующее утро Делию шатало от слабости, и она сказала, что Роджер за нами заедет. Видимо, она написала ему ночью; я не слышала, чтоб она говорила по телефону.

– Ты звонила Дексу? – спросила я.

– Я звонила ему сегодня утром. Он вечером приедет.

Я за нее волновалась. Волновалось, что до Декса начнет доходить, сколько у моей сестры в запасе фантастических историй, покруче самых бредовых сценариев; волновалась, что ему не понравится ее лицо и что мне больше не видать съемочной площадки «Чипов на палубе!».

– Ну и как он? – Ожидая ответа, я от волнения прикусила большой палец.

– Лучше бы обо мне беспокоилась, а не о нем, – резко бросила сестра.

Она была права и к тому же обдолбана таблетками, и я заткнулась.

Даже Роджер не мог отрицать, что с лицом у Делии полная беда. Возможно, по дороге к нам он репетировал фальшивый монолог насчет того, как великолепно она выглядит и как быстро поправляется, но поскольку сестра, безусловно, проживала так называемое «ухудшение перед выздоровлением», увидев Делию, он просто окаменел.

– Вот это круть, – сказала Делия. – Мы наконец-то нашли способ научить тебя не врать мне в лицо. Надо было всего лишь изменить лицо. – Она закинула в рот таблетку и потерла голову. – Я все еще не врубаюсь, что мы снимаем.

В любой другой день я бы поддакнула, что тут она не одинока. Но сейчас Делия меня до ужаса пугала. Нос у нее так распух, что даже голос сделался почти неузнаваемым. Как ни бесила меня гниловатая компания Роджера, сегодня я предпочла бы прокатиться с ним, чем сидеть один на один с сестрой.