Я посмотрела на Джереми. Голый по пояс, честный, такой трагически великолепный. До меня вдруг дошло, что все происходящее он воспринимает как ситком, как шоу, в котором непременно наступит изящная развязка, когда распахнутся двери и победят хорошие ребята. Но никаких хороших ребят не наблюдалось, во всяком случае с того места, на которое мне достался билет. Хороших девчат, впрочем, тоже не наблюдалось.
– Пожалуйста, – сказала я, – давай отсюда уедем.
Лицо у меня грозило вот-вот извергнуть коктейль из соплей и слез, фирменную смесь лузера вселенского масштаба. Я поползла по холму, и мне теперь уже было совершенно наплевать, что кто-то может увидеть нас из дома. Просто хотелось поскорее убраться прочь. Джереми последовал за мной, что-то упорно твердя об адвокатах, которые точно знают, как действовать дальше, и которых он знает лично. Он все еще был на подъеме. Даже люди из телевизора волнуются и возбуждаются, когда вокруг происходят события, которым самое место в эфире. Но только это был не телевизор. Будь это телевизор, я могла бы выключить его.
– Все нормально? – спросил он, когда мы сели в машину.
– Нет. Я просто хочу домой.
– К сестре поедешь?
– Нет. Это не мой дом.
– К Дексу?
– Нет. Это не мой дом.
От осознания того, что мне некуда ехать, мне сделалось еще хуже. Прошлым вечером звонил папа, в радостном возбуждении от их с Синди помолвки и от «успешного», по его выражению, путешествия по Мексике. Он рассердился, что я использовала его кредитную карту, но не так сильно, как мог бы. Его слишком вдохновляло собственное будущее. А меня – нет.
Когда мама с папой расстались, на первых порах, пока папа находился в плаксивой и нуждающейся фазе, я была его лучшим другом. По воскресеньям мы целый день смотрели канал с киноклассикой, и папа рассказывал мне про старых актеров и объяснял, чем известен и почему важен тот или иной фильм. Как только объявилась Синди, все переменилось. Если я шла обедать вдвоем с папой, это расценивалось примерно как подписание мирного договора в мировом масштабе. Считалось, что я должна быть страшно благодарна, а Синди ведет себя немыслимо великодушно. А теперь я окажусь с ней в одной упряжке на веки вечные. Может, он ее уже и обрюхатил, но они придерживают новость из страха, что я тогда сбегу из дома навсегда. Вот почему, наверное, у папы теперь совсем нет денег. А в Атланте моим единственным уделом станет жизнь с мамой и Линетт в их доме, юдоли больных и странноватых.
Похоже, и мама, и папа, и сестра – все они умеют вот так взять и уничтожить любые отношения, а потом запросто перейти к новым, начать их выстраивать, при этом ожидая, что все страшно обрадуются. И устроят в их честь пир на весь мир. А как насчет меня? Я остаюсь лишь пережитком маминого второго брака, и только что меня номинировали на звание пережитка папиного первого.
– Анна, – сказал Джереми, – тебе явно как-то не по себе. Может, просто отвезти тебя обратно к нам на съемки?
Я утвердительно кивнула, потому что больше мне было решительно некуда ехать.
На моей последней полной неделе в Лос-Анджелесе Роджер снимал заключительные сцены своего фильма перед домом на Сиэло-драйв, раньше носившем номер 10050, а теперь – 10066. Туда вела длинная извилистая дорога, асфальт был испещрен паутиной трещин, походивших на вздутые вены. Пока мы наматывали один за другим повороты на пути наверх, шум транспорта внизу становился все более и более приглушенным. Рядом с воротами висел знак «Посторонним вход воспрещен», а на невысокой стене из красного кирпича был горделиво выложен новый номер огромными медными цифрами. Снаружи дом вполне походил на какой-нибудь недорогой и невзрачный особнячок в Атланте. Поместье, казалось, гордится своим новым образом, будто подначивая вас угадать, каким оно было раньше. От первоначального дома не осталось ничего, кроме столба справа от ворот, на который влез Текс Уотсон, чтобы перерезать все телефонные провода. Столб маячил как позабытый след убийств, как вбитый в землю кол в память о чудовищном прошлом, как случайный и последний свидетель.
Почти ничего из тех изысканий, которые я проводила для Роджера, в его фильм не вошло. Поскольку Чарльз Мэнсон «брюхатил девушек» примерно с той же частотой и с тем же чувством, как другие люди «сдают мусор в переработку», Роджер решил, что прямая отсылка пойдет только во вред. Декс, рассказывая мне о кинобизнесе, предупреждал об этом. По его словам, когда работаешь над фильмом – пишешь сценарий, собираешь и анализируешь материал или непосредственно участвуешь в съемках, – в любом из этих случаев ты должен отдавать себе отчет, что конечный продукт находится вне твоей власти. Если ты пишешь сценарий о Чарльзе Мэнсоне, то, будь любезен, не впадай в состояние шока, если в конечном итоге фильм получится про Вилли Вонку. И все равно меня не покидало ощущение, что я потратила кучу сил впустую. Однако Роджер выплатил мне 600 долларов сверху, что вместе с гонораром за появление в «Чипах» позволяло покрыть все долги и даже вернуться домой еще до конца лета.
