Константина Уманского вернули в Москву и утвердили членом коллегии Наркомата иностранных дел, а летом 1943 года командировали послом в Мексику, что воспринималось как второстепенное назначение. В январе 1945 года самолет, в котором он летел в Коста-Рику, потерпел аварию. Уманский с женой погибли. А за полтора года до этого столь же трагически ушла из жизни их дочь Нина – ее застрелил влюбленный в нее (и не желавший разлуки) сын наркома авиационной промышленности Алексея Ивановича Шахурина и застрелился сам.
Франклин Рузвельт был рад встрече с Литвиновым, он ценил советского дипломата, часто приглашал его к себе, и они подолгу беседовали один на один. Посол мог в любой момент напрямую обратиться к президенту. Литвинов успешно завоевывал также симпатии простых американцев и убеждал американских политиков в необходимости помочь Советскому Союзу.
– Когда наши дела стали катастрофически плохи и Сталин хватался за любую соломинку, он отправил Литвинова в Вашингтон, – вспоминал член политбюро Анастас Микоян. – Литвинов использовал симпатии к нему Рузвельта и других американских деятелей и, можно сказать, спас нас в тот тяжелейший момент.
Андрей Андреевич Громыко, упорный, усидчивый, любимец Молотова, работал у Литвинова советником. Контакт будущего министра с бывшим не получился. Громыко и Литвинов не ладили. Максиму Максимовичу молодой дипломат, что называется, не глянулся.
Сам Громыко вспоминал, как присутствовал при весьма неприятном разговоре между Молотовым и Литвиновым. Он происходил в июне 1942 года в Вашингтоне. Молотов приехал в Соединенные Штаты на переговоры, Литвинов и Громыко его сопровождали. Разговор состоялся в машине, в которой оказались сразу три министра иностранных дел СССР – действующий, бывший и будущий.
Молотов опять завел речь о том, что Англия и Франция подталкивали Гитлера к нападению на Советский Союз. Это звучало как самооправдание – поскольку Вячеславу Михайловичу постоянно напоминали о подписанном им пакте с нацистским министром Иоахимом фон Риббентропом. Литвинов не сдержался и возразил Молотову. Максим Максимович говорил абсолютно откровенно.
Громыко писал позднее:
Литвинов в силу своего характера и биографии, взглядов на жизнь сохранял определенную самостоятельность в суждениях и действиях. Громыко же принадлежал к «молотовскому призыву», к поколению чиновников, сознававших, что малейшее сомнение в мудрости начальства смерти подобно. Литвинов много жил за границей, неплохо понимал западных политиков и сам был в определенном смысле европейским человеком. Громыко свои университеты проходил в годы репрессий и воспитывался в духе ненависти и презрения к Западу.
Молотов считал, что в наркомате только он один занимается дипломатией. Остальные должны просто исполнять его указания, не отступая ни на шаг от инструкций. Еще при Литвинове посол мог спорить с наркомом, обращаться в ЦК, к Сталину в случае несогласия. При Молотове это уже стало невозможно. Да и послы уже были такие, которым и в голову не приходило спорить с наркомом: что начальство приказало, то и правильно.
Максим Максимович был, видимо, последним человеком на этом посту, которому доставало смелости высказывать начальству свои взгляды в лицо.
Громыко тогда страшно удивился и продолжал удивляться на склоне лет, когда писал мемуары. Его взгляды тоже не раз расходились с представлениями малограмотного начальства, но Андрей Андреевич с начальством не спорил, потому и просидел в кресле министра почти три десятилетия.
Нелюбовь Громыко к Литвинову привела к тому, что до конца восьмидесятых годов наркома почти не вспоминали, даже книгу о нем нельзя было издать.
