По мере умножения количества горожан в трактире, а также — общего объема выпитого,
раздражение усиливалось, а голоса становились громче. Когда число местных увеличилось втрое,
один из них, рыгнув в сторону «Последнего союза», во всеуслышание заявил:
— Понаехало гномье вонючее... Честному человеку в своем городе уже и в трактир не
зайти.
На мгновение в заведении повисла тишина.
— Ты че там пердишь, долговязый? — Фили, сидевший у края стола, медленно повернул
голову. — Уймись, а то со скамьи упадешь.
— Ты кому это сказал?! Ты мне это сказал?! — Распаляя себя, человек вскочил на ноги. —
Да я тебя...
Вместо ответа Фили резко толкнул его в живот. Подвыпивший горожанин, и так не без
труда державшийся на ногах, упал, с грохотом опрокинув скамейку. Его товарищи, похватав что
попало под руку, кинулись к «Последнему союзу», также ощетинившемуся разнообразными
подручными предметами. Колюще-рубяшее оружие, правда, никто из ножен вынимать даже не
подумал.
Через несколько секунд после начала драки обе масляные лампы, освещавшие зал, были
разбиты, и заведение погрузилось в полумрак. Места было мало, враждующие стороны быстро
перемешались, кроме того, в дело вступили трактирные вышибалы, трактирщик и
немногочисленные добровольцы, пытавшиеся разнять дерущихся, так что скоро наступил полный
хаос, и непонятно было, кто, собственно, с кем сражается. Дэвид выбил из строя как минимум
одного противника — самым первым ударом, обрушив кувшин с пивом на чей-то подходящий
затылок. Дальше его втянули в общую драку, и сумел ли он вырубить кого-то еще, осталось
невыясненным — так все переплелось. Иногда его взгляд выхватывал из полутьмы — как черно-
белые кадры — отдельные сцены боя: Талеминку, бьющую ногами в грудь какому-то бородачу;
Эттиля, катающегося по полу со своим противником; троих здоровяков, навалившихся на
Сеорида; Дубалина, с разбега врезающегося (держа перед собой скамью) в группу местных... В
трактирной драке, в хаосе и тесноте, главенствующую роль играет не высокое мастерство
рукопашного боя, а вес того предмета, который участник драки сжимает в руке, а также
способность держать удар. «Последний союз» отбивался с переменным успехом от
превосходящих сил противника, переломав по ходу дела половину трактирной мебели.
Наибольший урон окружающим (иногда и своим доставалось) наносил Дубалин, самый здоровый
из гномов, толстый, как колобок. Любимый его прием заключался в том, чтобы разбежаться и
прыгнуть туда, где было больше всего народа. Трех-четырех человек за раз он таким приемом
вырубал обязательно.
В какой-то момент Дэвида тоже чем-то огрели по затылку и колдун, наблюдая как мир
плывет перед его глазами, выбыл из игры. Очнулся он в углу — какая добрая душа вытащила его
сюда из клубка драки, было непонятно. Побоище между тем уже закончилось. В трактире царил
полнейший разгром, большая часть местных в бессознательном состоянии валялась то тут, то там,
меньшая часть отсутствовала, а посреди зала с потрепанной скамьей в руках возвышался Дубалин,
оглядывающийся по сторонам в поисках недобитых вражин. Талеминка, сидя на столе, постоянно
сплевывала, облизывая разбитые губы, Сеорид перевязывал руку, Янган на ощупь пытался
определить, все ли ребра у него целы. Эттиль и Дравнир, отдыхая, сидели на полу, Алабирк
валялся в отключке, но, кажется, потихоньку приходил в себя. Филлер и Родерик, выволокшие
откуда-то пятнадцатилитровый бочонок с молодым вином, утоляли жажду. Ни трактирщика, ни
вышибал в зале видно не было.
«Хорошо погуляли...», — меланхолично подумал Дэвид.
В этот момент бесформенная, пахнущая пивом куча, на которой лежал колдун,
зашевелилась и попыталась подняться. Куча оказалась Мелимоном. Под глазом у гнома наливался
кровью здоровенный кровоподтек, но общее выражение лица было поразительно бодрым.
Отпихнув Дэвида; сделав пару безуспешных попыток подняться на ноги и, наконец, кое-как сведя
глаза в кучку, Мелимон громко поинтересовался у окружающих:
— Слыште... это... А трактирщик-то где?
Сеорид покосился на Мелимона, но ничего не ответил. Остальные и вовсе оставили
вопрос, без внимания — исключая добросовестного Дубалина, на чьем лице отразилась
мучительная работа мысли. Потом на Дубалина снизошло откровение и он, наконец, выпустил из
рук скамейку.
— Да это... — прогудел Дубалин виноватым голосом, — кажися, я его за дверь выкинул... с
остальными вместе...
Услышав такой ответ, Янган неудержимо захихикал. Дубалин тут же набычился — будучи
от природы неторопливым и добродушным существом (хотя и несколько туповатым), он ужасно
не любил, когда над ним смеялись.
Остальным кое-как удалось сохранить серьезность. Мелимон, с третьей попытки, наконец,
встал на ноги. Поднялся, преодолев головокружение, и Дэвид.
— Эй, народ! Точнее — народы!.. — вдруг встрепенулась Талеминка. — Родерик, кончай
