Ангел с черным крылом полностью

– Но ведь она умерла от передозировки опийной настойки. У нее же нашли в кармане пустой пузырек, ты разве не помнишь?

– В том пузырьке оставалось не больше четверти. Недостаточно, чтобы убить ее.

– Откуда ты знаешь, сколько там было?

– Я сама дала ей его. В смотровой, перед тем как санитары унесли ее в палату. Я знала эту женщину, она из тех же трущоб, где жила я. Она пригрозила рассказать здесь, кто я и откуда на самом деле, если я не дам ей опийной настойки. И она была со мной в том переулке, где мы видели Конора около трупа убитого им мужчины.

Сказав это, Уна содрогнулась. Ведь Конор вполне мог узнать Дейдре! В конце концов, спичку зажгла именно она. Так что лицо Дейдре он мог разглядеть и запомнить гораздо лучше, чем лицо Уны.

– Просто чушь какая-то! – воскликнул Эдвин. – Получается, ты воровка, ты украла опийную настойку для своей подельницы, а теперь обвиняешь другого человека в ее убийстве!

– Прошу тебя, Эдвин, поверь мне! Он вполне может убить еще кого-то!

– Зачем? Или, вернее, почему?

– Вот у него как раз болезнь. Мания. Только не красть, а убивать. Он считает людей из трущоб грязью, недостойными тварями, которых надо морить и убивать как крыс. Он сам мне это сказал.

– Он признался тебе в том, что убивает людей?

– Нет, но много раз говорил о них с омерзением и отвращением. Что ненавидит бедняков и уличных попрошаек.

Эдвин взволнованно провел рукой по своим волосам.

– Если он так опасен, почему ты не пойдешь и не заявишь о нем в полицию?

– Я… э-э… не могу. Меня саму тут же арестуют.

Эдвин вытаращился на Уну в недоумении.

– Тот человек, которого убил в темном проулке Конор… Полиция думает, что его убила я.

– Это правда? Ты убила его?

– Да нет же! Это именно то, что я пытаюсь объяснить тебе все это время! Его убил Конор! И…

Уна осеклась и вгляделась в его лицо.

– Неужели ты думаешь, что я способна убить человека?

– Меня уже ничего не удивит.

Уна отвернулась. Отсвет свечи дрожал на стене. Острая боль пронзила ее грудь, словно ей вонзили нож в самое сердце.

– Если ты не пойдешь в полицию, то… Не знаю, чем я могу тебе помочь.

Боль в груди не ослабевала, но Уна заставила себя вновь посмотреть Эдвину в лицо.

– Я хочу обвинить его прямо в лицо. Думаю, у меня получится добиться от него признания. Но мне нужен еще кто-то рядом. Свидетель. Ты говорил, что я могу тебе доверять. Ты говорил… – Голос Уны дрогнул. – Ты говорил… Ты говорил, что бы ни…

Лицо Эдвина дрогнуло, но тут же снова стало суровым. Он вложил свечу в руку Уны так резко, что расплавленный воск попал и ему на пальцы, и ей.

– Прости, Уна! Я не… Я не могу… Прощай!

Следующим утром Уна села на Двадцать третьей улице на трамвай, идущий на юг по Шестой авеню. Идти пешком было бы безопаснее, но уж очень долго. Особенно босиком. Ботинок у нее теперь нет, и она бы обморозила ноги, пока дошла. В остальном непривычно холодный для этого сезона день (низкие облака, ветер и мокрый снег) был Уне скорее на руку. Меньше копов патрулирует улицы, и она сможет заворачиваться в шарф по самые глаза, не вызывая подозрений.

И все же ей было очень сложно сосредоточиться. И руки ее дрожали. Она снова и снова вспоминала вчерашний разговор с Эдвином, и боль в душе никак не утихала. Вернувшись вчера в убогую вонючую комнату в одном из трущобных домов и сняв платье, чтобы сбросить с плеч все тревоги этого тяжелого дня, она почувствовала себя так, словно в груди у нее открылась зияющая рана. Да такая, что ни заштопать, ни излечить никаким компрессом.

Но хуже было то, что от этой фантомной боли и от обилия переживаний Уна потеряла бдительность и сняла ботинки перед сном. Утром она их рядом с собой не обнаружила.

В трамвае Уна быстро села и спрятала под сиденье свои грязные ноги, обернутые тряпками словно портянками. Она изо всех сил старалась не дрожать от страха, холода и голода. За окном проносился унылый серый городской пейзаж. Сугробов не было, но мокрый снег превратил сажу, пыль и конский навоз в единое грязное месиво. Уна засунула руку в карман, где хранила все свои нехитрые сокровища – медальон с Девой Марией (который она то и дело терла украдкой на удачу) и погнутую булавку для галстука, украденную в свое время у Барни. Если и он откажется помочь ей, как отказался вчера Эдвин… Больше ей идти не к кому!

На остановке «Бликер-стрит» в трамвай вошел полицейский. Уна не удивилась этому – ведь трамвай шел в сторону здания суда и Сити-Холла. И все же от страха перехватило дыхание, и сердце бешено забилось. Она смотрела в пол, низко склонив голову. Все сидячие места в трамвае были заняты, но полицейский все же втиснулся между двумя джентльменами как раз напротив Уны.

– Ну и погодка, а? – проговорил он, как только трамвай снова тронулся.

Уна молчала, ожидая, что в разговор с полицейским вступит кто-нибудь другой. Когда молчание показалось ей уже неприличным, она приподняла голову, улыбнулась и кивнула. И тут же снова опустила голову в надежде, что на этом разговор и окончится. Но не тут-то было!

– Но все же лучше, чем летнее пекло, нет?