Ангел с черным крылом полностью

Уна долила воды в чайник и по стеночке пробралась обратно к своему столу, стараясь ступать как можно тише, чтобы не привлекать к себе внимания.

Доктор Пингри отвернулся от аудитории, окинул пациента взглядом – и снова побагровел от злости.

– Почему пациент лежит неправильно? – прогремел он, строго взглянув на ассистирующую медсестру.

Та, в свою очередь, метнула полный негодования взгляд на Уну, которой не оставалось ничего, как только виновато улыбнуться и потупиться.

Несмотря на то что Уна каждый вечер штудировала разные пособия по медицине вместе с Дрю, она до сих пор понятия не имела о том, что такое литотомия. Пока ассистирующая медсестра спешно просовывала ноги пациента в похожие на седло конструкции, приподняв и разведя таким образом его ноги, доктор Пингри снова обратился к аудитории:

– Вот почему женщина никогда не сможет быть хирургом: она будет оперировать мочевой пузырь через рот, а не через промежность!

В аудитории раздались смешки, а ассистирующая медсестра снова недовольно покосилась на Уну.

– Так-то лучше, – сказал доктор Пингри, поворачиваясь к пациенту, но говоря достаточно громко, чтобы его слышала аудитория. – Теперь, когда все, наконец, готово, мой младший ассистент подготовит эфир и введет пациента в состояние медикаментозного сна, а доктор Аллен будет ассистировать мне.

Не «доктор Вестервельт», а «младший ассистент», от Уны не ускользнула эта деталь. Неужели этот молодой человек чувствует себя задавленным доктором Пингри так же, как она в свое время с Марм Блэй? Как некое безликое и безвольное существо? Но выражение его лица ничуть не поменялось, когда он подошел к столу Уны. Он схватил полотенце и кусок ваты и вернулся к операционному столу, даже не взглянув на нее. Уна испытала одновременно и облегчение, и досаду.

Тем временем доктор Вестервельт свернул полотенце в конус, подготовил лист газетной бумаги, а затем вложил внутрь вату. Затем он разместил эту конструкцию на лице мистера Кеплера. Ассистирующая медсестра подала ему бутыль с эфиром. Он взял ее и стал потихоньку капать на вату внутри конуса, велев мистеру Кеплеру глубоко дышать. Вскоре тело пациента обмякло, как у спящего человека.

– Пациент готов, – доложил доктор Вестервельт.

И операция началась.

Уне не приходилось делать ничего, кроме отмывания пропитанных кровью губок.

Она стояла на цыпочках и тоже смотрела на то, что делает доктор Пингри. Тот деловито рассек кожу под мошонкой мистера Кеплера. Уна не испугалась вида крови и была в восторге, когда доктор Пингри – после весьма пространных разъяснений – достал из мистера Кеплера желтоватый камень величиной с кость от персика. Он показал его аудитории, и некоторые лица исказила гримаса отвращения.

Когда доктор Пингри вытянул медицинскую нить через петлю на лацкане своего пиджака и начал зашивать разрез, Уна перевела взгляд на доктора Вестервельта. Тот все время, что шла операция, стоял возле головы пациента, временами добавляя на вату несколько капель эфира. Уна редко встречала действительно красивых людей из высшего общества. Уж слишком нежная и бледная у них кожа, и держатся они, словно палку проглотили. И задирают нос, и зазнаются… И все же доктор Вестервельт показался Уне довольно привлекательным. За его внешним лоском чувствовалась некая твердость.

Неожиданно он поднял голову, и их взгляды встретились. Уна тут же потупилась, и ее бросило в жар. Закончив операцию, доктор Пингри объявил, что все могут быть свободны. Он бросил окровавленный фартук на стол Уны и сполоснул руки в одном из тазиков с раствором карболовой кислоты.

– Все выделения из надреза должны сразу удаляться! – скомандовал он, даже не взглянув на Уну. – И обязательно ведите дневник мочеиспускания!

Сказав это, он удалился из операционной. Доктор Аллен и доктор Вестервельт последовали за ним. Уна смогла, наконец, глубоко и свободно вздохнуть. Впервые с того момента, как она оказалась в лифте. У нее получилось! Уна Келли – воровка со стажем в бегах – провела незамеченной все время операции в роли рядовой медсестры. Раз уж она справилась и с этим, то может быть уверена, что теперь ее не исключат после испытательного срока.

Эйфория Уны по поводу того, что она справилась с работой в операционной, длилась еще два дня. Она не чертыхалась, вставая по будильнику в предрассветной мгле. Она не закатывала глаза в ожидании, когда ее сокурсницы закончат молитву, чтобы, наконец, приступить к еде. Она не зевала украдкой, слушая подробный рассказ Дрю о том, как прошел ее день. План Уны – пересидеть в этой школе – казался ей просто гениальным. А ведь еще пару дней назад она была сыта по горло этой сестрой Хэтфилд с этим надменным доктором Пингри и хотела послать все к чертям и сама сдаться полицейским.