- Я не человек, ваше высочество. Вы все время об этом забываете.
- И, тем не менее – у вас тело человека. Не правда ли, г-н Горуа?
Он издевательски мне подмигнул так, что у меня потемнело в глазах от ярости. Ах, будь я сейчас на месте моего г-на, я бы точно не удержался и проломил бы шестом голову его высочеству!..
Однако мой друг опустил шест, уперся им в пол и спокойно посмотрел на герцога.
- Что вы хотите этим сказать?
- Только то, что мне по большому счету наплевать, стану я наместником или нет. Я приехал сюда только ради вас.
Наступила пауза. В оглушительной, до боли режущей уши тишине каждое движение, каждый вздох звучали, словно удар грома.
Магистр с грохотом отбросил свой шест.
- И вы готовы доказать мне вашу любовь, ваше высочество?
Казалось, что в глазах принца вмиг вспыхнуло по ослепительному костру; он непроизвольно сделал шаг вперед.
- Да,- ответил он тихо и серьезно.
- И вы готовы ради меня сделать все, что угодно? Все, о чем бы я вас не попросил?
- Да. Если нужно, весь мир будет у ваших ног. Я сделаю все от меня зависящее, чтобы вы были довольны: война так война, созидание так созидание.
Мой друг вдруг выхватил свой платок и быстро приложил его к губам.
- А, если…если я попрошу вас уехать? – голос его прозвучал не-громко и как-то глухо.
- Что?! – вся краска моментально сбежала с лица герцога.
- Я говорю: если я значу для вас хоть немного больше, чем просто объект страсти, которым вы, не смотря ни на что, мечтаете обладать - уезжайте. Если вам хотя бы чуточку не наплевать, в каком мире и на какой земле будут жить люди, если вам не безразлично будущее этой планеты - уезжайте. Если такие слова, как «любовь», «человечность», и «милосердие» смогут найти отклик в вашем сердце, если вам не все равно, что будет с потомками ваших потомков через тысячу лет – уезжайте. Я вас прошу, и я вас заклинаю.
Платок в его руке моментально сделался алым, и кровь неудержимой густой струей хлынула на пол.
- Александр! – почти одновременно воскликнули мы с герцогом, и бросились было к нему, но – легкое, почти не заметное движение его руки, и мы застыли, как вкопанные.
- Не двигайтесь с места, г-да. Со мной все в порядке. Ваш ответ, ваше высочество.
- Но у вас кровь…
- Ваш ответ, принц.
- Но…
- Я жду ваш ответ, - почти шепотом повторил мой друг, отбрасывая бесполезный платок и вытирая кровь рукавом рубашки.
- Я…я…
В лице герцога смешались все чувства: безумная страсть и столь же безумная жалость, ярость и восхищение, разочарование и нежность. Он поднял с земли окровавленный платок и крепко сжал его в руке, изо всех сил борясь с искушением прижать его к губам.
- Лучше бы вы попросили у меня мою жизнь, - прошептал он, с отчаянием глядя, как кровь заливает белоснежную рубашку великого магистра. – Что я получу, если соглашусь?
- Мою признательность, мою благодарность, мое уважение, мою дружбу.
- А, если – нет?
- Тогда вы из моих союзников автоматически попадаете в число моих противников. Я буду бороться против вас всеми доступными и известными мне способами, даже, если, в конце концов, мне придется разделить с вами ложе. Такой вариант вас устраивает?
- Я могу подумать? Дайте мне время хотя бы до завтра.
- Хорошо. А теперь, извините – я не могу с вами дольше разговаривать.
Все так же прижимая к губам рукав рубашки, он стремительно вышел прочь.
- Александр! – опомнившись, и не обращая более внимания на герцога, я бросился следом.
Однако, поднявшись в башню следом за графом, я натолкнулся на запертую дверь. У меня по спине пробежали ледяные пальцы озноба. Что бы это значило? С тех пор, как я сделался его возлюбленным, мой друг еще ни разу не закрывался от меня ни днем, ни ночью, даже, если за что-то на меня сердился.
- Монсеньор, что с вами? Откройте, пожалуйста, дверь.
Ко мне подошла Флер, глянула на меня грустными глазами и, тихонько поскуливая, стала скрести лапами о деревянный косяк.
- Уйдите, Горуа. Сейчас я должен остаться один. Это моя борьба, и вы мне ничем не поможете.
Голос прозвучал совсем рядом, по-видимому, граф стоял перед самой дверью с другой стороны. И в этом голосе были боль и нежность: он не хотел меня сейчас отталкивать, но почему-то делал это…
Я готов был заплакать от отчаяния.
- Впустите меня, монсеньор. Я прошу вас.
Но он не ответил; за дверью более не раздалось ни звука.
Я несколько раз изо всех сил ударил в стену кулаком – бесполезно. Что мне было делать? Позвать д*Обиньи и выбить дверь к чертовой матери? Наверное, так и нужно было сделать, но… Что-то мне мешало, и этим чем-то была боль – боль, невольно прозвучавшая в голосе моего друга. Так не болят раны, и так не болит душа. Так болит раскалывающаяся на части Вселенная, и эта загадочная и жестокая вселенская боль через нити почти невидимых паутинок-артерий рвет на части твое собственное сердце.
Я спустился вниз и остановился под балконом. Окно в комнату монсеньора было наглухо закрыто. Я присел внизу под деревом. Собака чуть помедлила и легла рядом и легла рядом – похоже, что она, как и я, находилась в замешательстве.
