- Как трогательно, г-да! Ну, просто семейная идиллия, - сказала она, глядя на нас своими ужасающе прекрасными черными глазами, так похожими на вход в мистический тоннель бессмертия. – Ну, ладно – Горуа, от него можно ожидать любой, самой дикой выходки. Но вы, ваше высочество. Лазить по чужим балконам!.. Никогда не думала, что вы способны на такое мальчишество.
- Мадам, - улыбнулся принц; или мне показалось, или же в улыбке и тоне герцога не было ни малейшего намека на испуг или замешательство. – Вы, как всегда, очаровательны. Жаль, что я в данную минуту немного занят, не то непременно приложился бы к вашей прелестной ручке.
В глазах Ванды вспыхнули черные искры. В одно мгновение, словно невидимая рука оторвала принца от моего друга и швырнула в центр комнаты лицом вниз.
- Я не люблю, когда мне дерзят смертные, - сказала мадам, легонько наступая концом своего изящного изумрудного башмачка на затылок его высочества, - пусть даже эти смертные – принцы крови.
Она убрала ногу. Потирая затылок, герцог медленно сел на полу.
- Прошу прощения, мадам. У меня и в мыслях не было говорить вам дерзости. А в окно мы влезли по одной простой причине – граф Монсегюр истекает кровью. Помогите ему, мадам!..
Ванда, не спеша, подошла к камину и наклонилась над моим другом. Затем посмотрела на герцога – понимающе, жестко, с иронией.
- Признайтесь, ваше высочество, вы пришли сюда сейчас для того, чтобы принять условия великого магистра?.. Что ж! Видеть, как это прекрасное тело истекает кровью – зрелище не из легких. И ваше нежное аристократическое сердце не выдержало. Вы что же – всерьез готовы отказаться от короны наместника? Вы готовы отступиться от борьбы за любовь ангела?.. Ну, что ж. Г-н инкуб все правильно рассчитал: если вы сами отказываетесь, то он ни в чем не виноват. Договор вроде бы не нарушен, а в мозаике не достает звена, и картинка не складывается. Хорошо придумано!
- Но он… он действительно страдает, - нахмурился герцог, глядя на безжизненное тело великого магистра.
- А я была уверена, что вы, Андре Лотарингский, равнодушны к чужим страданиям. Вы, который, как капусту, рубил головы иноверцам, и, словно лягушек, распинал на крестах тибетских монахов!.. Где же ваша безжалостность, ваше высочество, где ваши хваленые твердость и выдержка? Апостол должен идти прямо к своей цели и, не смотря ни на что, апостол не должен сомневаться в своем выборе.
- Даже, если у него на глазах умирает его бог?
- Даже если.
Глаза Ванды сделались холодны, словно черный лед зимней полночи.
- Вы так ничего и не поняли, принц Андре. В этом страдании - его спасение. Если ангел сходит со своего пути, его нужно вернуть туда любой ценой, иначе… Я не хочу даже думать о том, что будет иначе.
- Неужели вы не можете просто взять и отпустить его? – в голосе принца по-прежнему не было страха, но не было и вызова, только крошечная нотка отчаяния, словно золотая песчинка в куче песка. – Неужели вы не можете найти себе кого-нибудь другого?.. Зачем вы его ломаете?
- Другого?
Ванда усмехнулась и опустилась на колени рядом с графом. Рука ее, прекрасная, словно поэма о белой розе, осторожно, с неожиданной нежностью коснулась бледной щеки моего друга, неподвижно-алого бутона его губ. И через мгновение кровь перестала идти – алая змейка замерла, застыла, парализованная таинственным всплеском ее белоснежных пальцев.
- Другого? – тихо повторила женщина, не сводя задумчивых глаз с бывшего своего любовника. – Послушайте, принц. Совершенство бывает одно-единственное, а идеал – неповторим, на то они совершенство и идеал. Взгляните сюда, мой принц. Каждая черточка этого лица, каждая линия этого тела выбирались, шлифовались и совершенствовались долгие века, прежде, чем все это соединилось в одном лице и одном теле, единственном и неповторимом, прекраснее которого нет и не было ничего во вселенной. Мы не можем его отпустить просто потому, что другого такого нет, и не будет. Отпустить его значило бы отказаться от всего плана, а на такое мы никогда не пойдем. А потому мы будем бороться за него – бороться жестоко и всеми средствами.
- Однако одну ошибку в его создании вы все-таки допустили, - усмехнулся герцог. – Он не подчиняется вам. Он не подчиняется никому вообще.
- А кто вам сказал, что это была ошибка? – глаза Ванды засветились грустью и стали похожи на черные фиалки; она осторожно, словно боясь расплескать утонувшую на дне бокала звезду, положила голову графа к себе на колени. – Запомните, господа, раз и навсегда: бог не должен никому повиноваться, иначе это не бог, а фальшивка.
- Но все-таки…
Глаза герцога упрямо, не мигая, смотрели в глаза женщины.
- Признайтесь, Ванда. Все равно, кроме меня и Горуа, вас никто не услышит. Неужели у вас нет ни малейшего желания хотя бы раз в жизни сказать правду?..
На лице мадам Петраш мелькнула улыбка, растопив на мгновение маску ее ледяного очарования.
