Вот так вот – оказывается, стремление говорить притчами заразительно! Никогда не ожидал от себя таких пассажей. Казалось, капитан тоже удивился.
- Пожалуй, вы правы. Знаете что, Горуа. Здесь неподалеку, сразу за лесной развилкой у дороги есть славная таверна. Я иногда хожу туда пропустить стаканчик-другой. А сегодня мне уж очень неохота пить одному - составьте мне компанию.
Колебания мои продолжались не дольше минуты – рассказ капитана потряс меня настолько, что я и сам был не против выпить.
- Надо бы предупредить монсеньора. Вдруг я ему понадоблюсь.
- До ночи еще далеко, - усмехнулся капитан. – И потом: если он захочет, он и сам узнает, где вы и чем занимаетесь. Не знаю, как, но он это делает.
Через полчаса мы с капитаном д*Обиньи сидели в таверне за грязным деревянным столом, и пили отвратительное кислое вино из залапанного кувшина. Однако мы были так увлечены предметом нашей беседы, что просто не замечали ни подкисшего вина, ни пьяных мастеровых, которые шумной компанией что-то отмечали за соседним столом, ни призывно поглядывающих на нас девиц легкого поведения, которых, оказывается, здесь было море.
- Единственное, что меня обрадовало с вашим появлением в замке, - наливая мне и себе вино в грязные стаканы, продолжал откровенничать капитан, - это то, что монсеньор прогнал наконец-то Дрие. Мерзкий был тип, садист. Видели бы вы, как он за малейшую провинность бил слуг. А еще священник! Самый настоящий инквизитор. Было заметно, что он обладает над монсеньором какой-то властью, помимо власти общего ложа. И это было для меня загадкой – ведь граф мог в любое мгновение прихлопнуть его, как муху, даже пальцем не шевельнув – одним движением бровей!.. А вместо этого… Часто приезжала мадам Петраш, эта отвратительная особа с глазами палача, и они втроем запирались в покоях монсеньора. Что они делали, о чем говорили – для меня оставалось тайной, но я видел, что после таких встреч монсеньор становится особенно холоден и замкнут, а после ночей, проведенных с Дрие, подолгу купается в реке, а затем, как ненормальный, часами упражняется в фехтовальном зале с мечом или шестом. К счастью, такие ночи не так давно прекратились.
- Он отказал падре от ложа? – залпом выпивая стакан вина и совершенно не чувствуя никакого вкуса, кроме горечи, вызванной словами капитана, спросил я.
Тот рассмеялся с чем-то похожим на удовлетворение.
- Мягко выражаясь. Помнится, я тогда где-то около12-ти ночи обходил замок, когда в покоях монсеньора послышался какой-то шум, дверь распахнулась и оттуда, словно вынесенный порывом невидимого ветра, вылетел аббат, закружился волчком по коридору и кубарем скатился с лестницы мне под ноги.
«Добрый вечер, падре, - улыбаясь, как ни в чем не бывало, я с подчеркнутым почтением протянул руку полуодетому священнику. – Здесь ужасно скользкие ступеньки. Я вижу, вы решили, на ночь глядя, исповедать монсеньора и, ваша исповедь, по всей видимости, ему не понравилась».
«Не суйте нос не в свое дело, капитан», - только и сказал он, с трудом поднялся на ноги и, прихрамывая, ушел.
Более я никогда не видел его входящим в спальню монсеньора.
- А Ванда? – не удержался я от вопроса.
- О, это ведьма еще та! – капитан выпил вина, налил снова и еще выпил. – Как часто видел я поднимающуюся к графу по вечерам отврати-тельного вида вульгарную бабенку с мерзкой шавкой на руках и выходящую от него по утрам снежноликую красавицу с изумрудами в волосах, за которой по ступенькам, не торопясь, шествовал огромный черный кот!.. В первый раз я перекрестился, а потом привык. Я даже думать боюсь о том, какие на самом деле у монсеньора с ней отношения, но иногда они так кричат друг на друга, что слышно даже на лестнице… А бывало, что они, все трое – он, она и Дрие, уезжали куда-то на всю ночь без сопровождения и охраны (в самом деле: какая охрана нужна ангелу, ведьме и негодяю-священнику?), и монсеньор возвращался только под утро один. И в глазах у него всякий раз была такая пустота, будто у него вырезали сердце и на его же глазах скормили это сердце диким собакам. Однажды я не выдержал и подошел к нему.
«Могу я чем-нибудь вам помочь, монсеньор?»
