- Говорите, я слушаю.
- Г-н магистр, - глаза молодого человека с восхищением и плохо скрытой нежностью скользнули по моему г-ну. – Вы рождены быть богом, так почему же вы отказываетесь им быть? Неужели судьба человечества дороже для вас собственной жизни, свободы и счастья? Кто для вас люди? Они вам чужие, и вы чужой для них. Да и потом… Вы так прекрасны, что человечество простит вам, что бы вы с ним не сделали. Глядя на вас, оно даже этого не заметит.
В чудесных глазах магистра мелькнуло что-то – далекий отсвет далекой звезды, или же просто пламя костра. Он глядел на мага с грустью и пониманием, он видел, что тот говорит искренне.
- Г-н маг, - в тон Домиану грустно ответил он. – Вы спрашиваете, что и кто для меня люди?.. И вправду – никто. Не считая того, что меня родила женщина, меня любила и воспитала женщина, и что я люблю не кого-нибудь, а человека. Вы говорите, что люди даже не заметят, по какому пути и куда их направят, что им будет все равно. Но ведь я-то знаю. Я знаю, каким должен быть этот мир без нашего вмешательства, и каким он станет, если будет игрушкой в руках ангелов. Да, он будет совершенным, кристально чистым и звенящим, как хрустальный шар – в нем не будет ни болезней, ни войн, ни раздоров, ни революций, ни злобы, ни ненависти. Но в нем не будет так же любви и человечности, той невероятной, почти фантастической тяги к познанию, той фанатичной одержимостью страстью, которыми страдают (нет, которыми имеют счастье страдать) все люди. Да, не будет кровавых репрессий, не будет Варфоломеевской ночи, не будет похода Наполеона, Гулага и Титаника, не будет ни Гитлера, ни Сталина, ни Муссолини. Не будет ужасов Холокоста, не будет ядерных бомб, сброшенных на Хиросиму. Но вместе с тем не будет и Шекспира. Не будет Рафаэля, Ньютона, Моцарта и Эйнштейна. Не будет открытия Америки и покорения Эльбруса. Не будет ни полетов на луну, ни синема, ни вальса, ни балета. Не будет прелюдий Шопена и загадок Сальвадора Дали. Не будет самого прекрасного на земле города – не будет Санкт-Петербурга. Вы не понимаете и не можете видеть многого из того, о чем я говорю, но поверьте – я знаю. Я видел, я был там. И я не знаю, какой путь лучше. Но, думаю, что для бабочки будут природнее крылья, а не, скажем, щупальца, для тигра – хвост и лапы, а не плавники, а для человека – его собственный, уготованный ему земными законами и судьбой путь, а не навязанный сверху, пусть совершенный, но иной, чужой для него путь, закон и порядок. Насилие не может быть истиной. Насилие не может нести добро. Это я знаю по себе. Рано или поздно такое насилие начинаешь ненавидеть всем сердцем, даже если это насилие и дает тебе неземное блаженство.
Я был потрясен. Домиан тоже. Никогда еще я не слышал, чтобы мой друг и г-н говорил с такой отчаянной убежденностью, такой силой и страстью.
Придя в себя, Домиан озадаченно потер подбородок.
- Но, монсеньор, - тихо промолвил он, - вы же знаете, что означает для вас решение, которое…которое вы, я вижу, хотите принять!
Граф быстро опустил глаза.
- Я еще ничего не решил, маг. Вы спросили, я ответил. И только.
Некоторое время мы, все трое, молчали, глядя на отблески костра над рекой. С наступлением темноты, казалось, весь лес ожил и пришел в движение – за кустами, за деревьями, над берегом, между спускающихся до самой воды ветвей дикого орешника, - всюду угадывались льнущие друг к другу, истомленные страстью тени.
- Сегодня у нас в лесу ночь любви, - грустно усмехнулся маг, с трудом оторвав глаза от чудесных волос магистра, сверкающих в темноте, словно Млечный Путь. – И все благодаря вам. Кажется, мои люди совсем потеряли голову. Ровно, как и я сам, - добавил он тихо и растерянно, словно слепой, выкинутый волной на незнакомом берегу.
Граф сдвинул брови, но тут же улыбнулся – с той едва заметной горчинкой трагичности, которая делала его улыбку такой непередаваемо прекрасной.
- Если я скажу, что сожалею, это все равно ничего не изменит. А потому – мой вам совет: найдите себе на сегодняшнюю ночь красивую девушку. Или – красивого юношу.
- Для того, чтобы в их объятиях всю ночь вспоминать вас? – маг горько рассмеялся. – Нет уж, спасибо. Обойдусь как-нибудь. Спокойной ночи. Ах да, чуть не забыл, - он быстро, не глядя, протянул мне корзину, - здесь фрукты и виноградное вино для монсеньора, ведь ему, кажется, не понравился эль. Теперь все.
Он отвернулся и быстро, словно убегая, зашагал над берегом куда-то в сторону леса, прочь от селения.
- Здорово он в вас влюбился, - сказал я, глядя ему вслед (странно, но в душе у меня сейчас совсем не было ревности, только легкая грусть, похожая на сожаление). – Вот даже вино где-то откопал. Только не оставил ни кружки, ни стакана. Ума не приложу, из чего бедный г-н магистр, с таким трудом переживший сегодня отсутствие вилки, будет пить!..
Граф рассмеялся и взял у меня бутылку.
- Очень просто,mon chere – я выпью из ваших ладоней. Подставляйте руки!
И, прежде, чем я успел опомниться, он выбил пробку и наклонил бутылку.
