Как-то бессовестно выглядит это странное фанфаронство, пусть и невольных, но активных функционеров режима, на фоне миллионов, пострадавших от тоталитаризма чуточку больше и остающихся безвестными. И даже гораздо бессовестнее, чем самоотчёты после путча 1991 года, когда всякая корреспонденция начиналась: «Был на баррикадах Белого дома», «Сам не был, но дети мои были», «Занимался организацией и координацией сопротивления по телефону», «Во время путча был за границей, откуда не мог вылететь, так как не было билетов», «Всячески сочувствуя борьбе против коммунистической партии и ненавистного КГБ, сидел под домашним арестом, навязанным супругой, с которой теперь в разводе…» Такие отчёты, кстати, появляются после всякой революции: надо же ответить на фискальное: «А что вы делали и где были, когда народ сражался за свободу и демократию?»
Редактор одной из подмосковных газет трое суток не выходил из кабинета. В одном углу у него был сложен отпечатанный тираж с передовой статьей – за путчистов (на случай их успеха), а в другом углу тираж со статьёй – против. Редактор сидел перед телевизором и в нужный момент пустил под нож один из тиражей, а другой – оперативно выпустил в свет. Стоит ли укорять редактора или возмущаться отсутствием принципов? Герцен, изучая жизнь российского общества после восстания декабристов, отметил сильное понижение интеллектуального уровня нации. Увы, есть повод поверить в справедливость этого наблюдения и сегодня.
Общество после «Путча-91» впоследствии как будто даже не заметило, что впервые за долгие годы у власти в России побывало интеллектуальное правительство, члены которого говорили на иностранных языках, получили образование за рубежом, знали теорию управления, законы рынка, диктовавшие развитие мировой экономики. Это правительство, увы, критиковали интеллигенты за то, что оно ничего не сделало для них. «Красные директора» обвиняли членов правительства в том, что они всё развалили и «не знают жизни». В итоге правительство Павлова отправили в отставку. Между тем не лишне вспомнить: успешные реформы в Испании, Германии, Чили, Израиле проводились именно тогда, когда в состав правительства вошли академические экономисты, «завлабы», короче, профессионалы. Борьба дилетантов и профессионалов причудливо отражалась в прессе 90-х. Тут не видно разницы в темах. Читаю про «навозные кучи». Имеются в виду литературные. То есть, литературные группы газета представляла, как отдельные навозные кучи. Всякая куча собирает своих любителей рыться в этой пахучей субстанции. Опять подразумевалась литература. Критики в разоблачительном экстазе «насилуют» идею покаяния. Обоюдный стриптиз «куч» – так обсуждается тема «такой-сякой»… Плюрализм и отсутствие цензуры позволяли, скажем, «Народной газете» (была такая) сообщить, что некий классик – невежда, лжец и питекантроп, а «Независимой газете» (она есть) – в другом порядке, но в таком же духе: означенный классик – питекантроп, лжец и невежда. Свободная пресса России девяностых годов подробно просвещала народ не столько об экономических проблемах – они сложны и запутанны, сколько о писательских – они доступны и понятны каждому. Журналистам оставалось лишь развлекать читателя. Они и писали о «коллективных рвотах и групповых мастурбациях на писательских собраниях в ЦДЛ». Из подшивки вполне литературного издания того времени я вытащил обычно «непубликуемые сферы речи», которые играют большую роль в юношеский период развития писателя в поисках им творческой оригинальности. Оригинальность же всегда связана с разрушением господствующей картины мира, в данном случае советской, с её частичным, а то и полным пересмотром.
