Ну, и ещё один пример гостеприимства, которому слишком доверять нельзя, когда речь о России 1990-х. Лондонское телевидение показало фильм, снятый тогда англичанами, «Обнажённые из новой России». Фильм разрушал один из коммунистических мифов, будто советские женщины и девушки всегда имели преимущество перед продажными западными. Вот что писала «Таймс» по поводу этой киноленты, отснятой англичанами в стенах первой в Москве школы стриптиза, которой заведовала бывший цензор Госкомитета по охране тайн в печати: «Это была грустная интригующая программа, в которой было много русских бюстов, и весьма бледного вида, которые тряслись перед лицами зрителей, да так, что позже всё ещё казалось, что, подобранные по парам, эти бюсты болтаются по стенам вашей гостиной». Фильм о запоздавшей на 30 лет сексуальной революции в России помимо провинциализма удручал содержанием этой революции, от которой никто не получает удовольствия – ни зрители, созерцавшие бюсты, ни женщины, готовые продавать своё тело, ни мужчины… Иллюзии, которые двигают эту революцию, очень быстро развеивались. Что оставалось?
Чтобы отвлечь читателя от грустного, приведу пример того, что позабавило в те дни лондонцев и их гостей. Денис Пфейфер сообщила журналистам, что четырежды встречалась с Майклом Джексоном, что она имеет десять его автографов и в свои 23 года готова следовать за ним повсюду. «Я действительно счастлива, – заявила Денис во время лечения Майкла в лондонской клинике, – и вы можете писать всё, что хотите обо мне, но не смейте говорить ничего гадкого о Майкле». Фото этой девушки подтверждало, что она не только вполне нормальна, но и привлекательна.
Теперь не об изощрённой британской прессе последнего десятилетия XX века с её скепсисом, юмором и традициями, а о российской. Я уже был в эмиграции пять лет, когда вдруг у меня выплыл в памяти портрет Соотечественника, который отдался наконец страсти объясняться печатно. На страницах свободных российских изданий 90-х годов он калякал по всякому поводу, пиная стоящих у власти и подбирающихся к ней, выражаясь исключительно забористо и наслаждаясь отсутствием цензуры. Не ведая того, что рисует собственный портрет… Для теории хаоса портрет этот не очень существенная деталь общей картины распада империи. Для вдумчивого читателя, желающего знать, что и кого читать, а что и кого – нет, портрет этот есть весьма важная часть сегодняшней жизни. Потому приглядеться к лику графомана совсем не лишне.
Ну, прежде всего, всякий, имеющий что сказать публике (а таких в России обнаружилось великое множество), присваивает себе роль, скажем, борца за интересы народа, роль патриота, а ещё лучше – роль простодушного дурачка, рассуждающего о жизни. Рождается специфический язык. Этим языком газет, состоящим из высокопарных восклицаний вперемежку с площадной бранью людей из народа по адресу грязных остатков издыхающей царской тирании, возмущался ещё Бунин. Его раздражала поза, изводил рёв человека, в котором проснулась обезьяна, желавшая доказать свою преданность новой власти. Жаргон тех же большевиков, та же нетерпимость, тот же цинизм, та же пошлость в заголовках газетных статей: «Нынче брюнет – завтра блондин», «Учинить допрос с пристрастием», «Или-или – третьего не дано», и так далее. От этого высокопарного слога в своё время не уберегся даже Короленко. Ведь и ему Бунин не простил, когда тот вместо «я сел на лошадь» писал: «Я оседлал своего пегаса», вместо жандармов – «мундиры небесного цвета».
Один из ведущих зарубежных очеркистов советского периода Мэлор Стуруа и в девяностые после исчезновения «империи зла» посылал в Россию свои репортажи из Америки. Читателя по-прежнему радовали его фразы типа «взять быка за рога», «погрязть в трясине всеобъемлющих реформ», «тёплая ласковая вода сделала своё дело, и я отдался объятиям Морфея». Соотечественник наш – и читающий, и пишущий – никак не мог оторваться от «родного корыта». Впрочем, было во всём этом кое-что похуже его вкусов.
Известно, что раб, получивший свободу, злоречив. Но менее известно, что он ещё и честолюбив. «Меня несколько раз изгоняли из комсомола, долго не принимали в партию, – хвастал в девяностые годы Стуруа. – Состоя в партии, я схлопотал кучу строгих выговоров, дважды по пять лет был невыездным с формулировками, попахивавшими изменой Родине и экономической контрреволюцией. Я вышел из партии до того, как её запретил Ельцин и распустил Горбачёв, вышел не втихаря, а возвестив об этом аж по «Голосу Америки»…
