Не так уж богата моя жизнь встречами с теми, имена которых на слуху и после их смерти. Олег Прокофьев, художник, скульптор, поэт – один из них. Я осознал это снова, когда увидел полное собрание поэтических произведений Олега Прокофьева под названием «Свеченье слов». Подготовил сборник Центр русской культуры Амхерстского колледжа в США. Но начну всё-таки с живописи.
Я никогда не позировал, но единственный в моей жизни портрет настоящего живописца, работы которого приобрела Третьяковская галерея, сделал Олег Прокофьев. Он понимал, как трудно мне было в первые годы эмиграции – мой сын подрастал в Москве, а я оказался в Лондоне. Видеть его я мог только во время каникул. Прилетев однажды с Мальты, я показал Олегу мою фотографию с сыном у зеркала. Он попросил её и, спустя некоторое время, с той фотографии написал портрет «Отец и сын». Картина выставлялась на многих персональных выставках. После внезапной смерти Олега в 1998 году семья подарила мне этот портрет…
Ну, а теперь о любви Олега Прокофьева к Слову, которая сблизила нас. Произошло это так. В первый же месяц моей жизни в Лондоне, в декабре 1989-го, Олег (как оказалось, мы жили по соседству) позвонил мне… Кто-то ему сказал, что я привёз из Москвы мою пишущую машинку «Эрика». После смерти Лины Прокофьевой 3 января того же года, матери Олега, в её архиве он нашёл дневники отца. Один из этих дневников Олег решил опубликовать. Работу с текстом затрудняла характерная для Сергея Прокофьева аббревиация слов, с опусканием гласных. Мы с Олегом вместе расшифровывали некоторые трудные фразы в тексте, а затем я перепечатал несколько страниц. Таким образом, я немножко помогал ему готовить дневник к изданию в Париже. Там в 1990 году М. В. Розанова у себя в «Синтаксисе» напечатала эту рукопись отдельной книжкой под названием «Дневник-27».
