Англия страна скептиков полностью

Говоря о наших отношениях с Олегом, я и сегодня помню, с каким сочувствием он понимал и принимал все сложности моей жизни в первые годы эмиграции. Навещал меня, делился. Однажды приехал с записи на лондонском радио Би-би-си: «Представляете, ведущий пригласил меня и непременно хотел, чтобы я сказал, будто отец любил Сталина. Но ведь это неправда». Речь в той радиопрограмме, как я понял, шла о «Здравице», где 13 раз упоминается имя Сталина, и кантаты «К 20-летию Октября». Нет, Олег не говорил тогда о тайных антисталинских мессиджах в произведении отца. Хотя специалисты утверждают сегодня, что «Здравица» – оригинальное музыкальное явление, в котором присутствуют скрытые шифры, «эзопов язык», сатирические элементы, латентно отразившие прокофьевскую аксиологию: борьбу Добра и Зла». Вероятнее всего, Прокофьев счел просьбу написать «Оду Сталину» весьма одиозной. Но, как я прочитал в одном из источников, «у композитора действительно не было выбора в этом вопросе, если он хотел избежать судьбы других, которых преследовали за меньшие проступки. И все же ему удалось сочинить прекрасные мелодии и оркестровать их с роскошным апломбом. Какая стойкость перед лицом тирании!»

Не стану продолжать музыкальную тему. Просто потому, что мало смыслю в этом. Зато, сколько помню Олега, он писал стихи. В моей библиотеке хранится один из номеров литературно-художественного альманаха за 1993 год, издававшегося в США специалистом по русскому авангарду А. Очеретянским под названием «Черновик». Олег помещал там свои стихи. Среди них одно, «Воспоминание», зацепившее меня. Приведу начало: «Я сочинял рассказ/ и размышлял над именем героя/но что-то странное владело мной/ отец мой пробовал аккорды на рояле/а я мечтал на чердаке о близости/на досках пола, уходящих вдаль/ какие-то неясные предметы/ укрыты были пыльными холстами…» И конец: «мне было двадцать лет, и жизнь казалась кончена/ усталыми кровавыми лучами/ласкало солнце ночь». Понятно, такое мог сочинить серьёзный поэт. Но всё-таки, если честно, для меня сборник «Свеченье слов» оказался сюрпризом. Я полагал, что Олег всё-таки художник и скульптор. Работа в мастерских, персональные выставки, всё это занимало его время, поглощало его, как мне казалось, без остатка. И вдруг посмертный поэтический сборник в 600 с лишним страниц.

Признаюсь, его «тихая» поэзия в традициях свободного стиха не была тем, что нас сближало. Точнее, я был не очень готов к пониманию того, что точно определяется предисловием поэтического сборника, как «опыт парадоксальной образности, столкновение строк разной длины, опирающееся не на рифму и метр, а на внутренние переклички зримых образов… Решительное предпочтение отдано верлибру». Замечу особо про самодельные сборники Олега, заполненные свободным стихом, которые Олег составлял и издавал сам в небольшом количестве, а затем рассылал друзьям. Вникнуть в его стихи непросто, хотя, если это удаётся, читатель оказывается внутри очень своеобразного поэтического мира…

Каким образом спустя почти 20 лет после смерти Олега одно его стихотворение в семь строк буквально вплыло в эпилог моего «Романа Графомана», я объяснить не смогу. В памяти остались только два источника – сборник упомянутого выше «Черновика», где Олег опубликовал это стихотворение с досадной опечаткой, не зависящей от него. И чтение этого стихотворения в лондонской церкви «Сент-Маргарет-Ли» во время похоронной церемонии 4 сентября 1998 года, на которой я был. С амвона церкви вот эти строки прочитал сначала по-русски Сергей, старший сын Олега, а затем по-английски – младший сын Габриэль. Приводить здесь эти строки не буду – пускай читатель отыщет их в сборнике «Свеченье слов». Ну и тот, у кого окажется на столе мой «Роман Графомана». Там важен контекст.