Англия страна скептиков полностью

Надо отдать должное автору – он не побоялся соединить в своей книге не только коллекцию своих собственных эссе на «Снобе» (именно «эссе», а не «блогов», поскольку первые пишутся на выверенную, а иногда и выстраданную тему, причем на хорошем русском языке, – от вторых, которые «лепятся на коленке» с основной целью поведать городу и миру о себе, их авторе), но и комментариев к ним. Комментариев, совсем нефильтрованных по «пиетету», сохраняющих всю живость, непринужденность и сиюминутность (вот ведь в чем основное отличие Интернета от бумаги!), а также местами просто не желающих мириться с канонами русского языка – от невинных запятых до бессмертной чеховской шляпы, подъезжающей к станции. Эти комментарии (с причудливой дихотомией, напоминающей коридоры коммунальных квартир) читать, тем не менее, увлекательно, а следовать за ними (отрывочными и часто непредумышленно выдернутыми из контекста самого эссе) – все равно как бежать по открытой местности под артиллерийским огнем – от воронки к воронке. Интернет в авторском исполнении как будто воскрешает петровское: Указую боярам в Думе говорить по ненаписанному, дабы дурь каждого видна была. Да, и вправду, чем Интернет хуже Думы. (Помните бессмертное Раневской: «По телевизору показывают одних жуликов. Ну чем я хуже?!)»

Можно с одобрением или неодобрением относиться к колючести и, порой, нетерпимости автора к графоманству и скудости полемической мысли его оппонентов, однако к его титаническим попыткам сохранить «Сноб» в качестве, может быть, последней общественно-публицистической площадки с высокими стандартами мысли, слова и дискуссии следует отнестись с уважением. И хотя прочтение этой книги, к сожалению, омрачает довольно внушительный набор «очепяток» (как грамматических, так и пунктуационных, и смысловых), читать ее все равно – удовольствие, такое же, как удовольствие от разглядывания старых полустершихся дагерротипов – тяжелых и нечетких, скрепленных витиеватой росписью Товарищество Абрамзона, угол Мясницкой и Конникова переулка.

…Бесхозная и бездомная коляска летит по бесконечной лестнице вниз. И невидимый на этом моментальном снимке автор пытается удержать ее от падения и не может. Это действительно драма, господа!

Сразу же после выхода в прокат фильма Квентина Таррантино Pulp Fiction, ставшего впоследствии культовым и названного в российском прокате Криминальное чтиво (заголовок броский, но не отражающий суть картины), критики объявили его чуть ли не подтверждением ницшеанского: «Бог мертв» и мощнейшей манифестацией американского нигилизма. Хотя на самом деле уже само его название в буквальном переводе означает «бульварный роман» или (что еще ближе к его сути) «графоманское чтиво», а то и просто «макулатура». Это – поток «разорванного» сознания, в котором всплывают и исчезают странные персонажи от черного братка с таинственной повязкой на бритой голове и вахлаков – сексуальных извращенцев до чьих-то прихвостней в черных костюмах с их рассуждениями о европейской индустрии быстрого питания и бандюгана-решалы в ослепительном фраке на утреннем обеде. Все это вроде бы всерьез, но за всем (и над всем) этим – ироническая улыбка Тарантино, как бы упреждающая зрителя в каждом его заранее неверном посыле.

Таков и «Роман Графомана» Эдуарда Гурвича (Москва, изд-во «Человек», 2019 г.), в котором объектом иронии, неприкрытой насмешки, а иногда и сильной, непреходящей боли является Слово. Автор совершенно не стесняется (и даже выносит в заголовок романа) графоманства своего героя, ибо цель романа – показать изнанку самого себя, как бы предупреждая затаившуюся в каждом пишущем и взявшем в руки эту книгу радостную язвительность, по своему драматизму перехлестывающую знаменитое раневское: «По телевизору показывают одних жуликов. Ну чем я хуже?!» Для автора, так же как и для Тарантино, – жизнь – как телевизор, в котором смешалось возможное и невозможное и где всегда есть место настоящей самоиронии.

Герой романа пишет, как лысый петух, который украшает задницу, подбирая на птичьем дворе перья вороньи и павлиньи, стружку, бумажки, тряпки и т. д. и из них сооружая себе хвост: что на ум пришло, то и сгодилось. Таково своеобразное определение графомана и графоманства, написанное блестящим «неграфоманским» языком.