Мысль главного героя очень часто бежит от тривиальных вопросов к существенным и наоборот, что объясняет концепцию субъективного времени и противоречит концепции времени исторического, как однонаправленной смены прошлого, настоящего и будущего. И содержание Романа… очень созвучно Потерянной земле Томаса Элиота, где, как и у него, Время течет во все стороны и во всех измерениях и очень контекстно: Роман Графомана был попыткой объясниться с читателем, которого он морочил всю жизнь. Цепочка событий, люди, вещи, мысли с новым замыслом выпрыгивали из прошлого, из архива, из дневников пятидесятых годов, из писем к сыну в восьмидесятые.
В Романе…, как в матрешке, спрятались три потока сознания, три прозаических просодии, три сверхзадачи автора.
Первая из них – сознательная мешанина реальной литературной Москвы шестидесятых-восьмидесятых годов прошлого века, а также эмигрантского литературного «далека», с несуществующими гротескными персонажами произведений самого Графомана (Бреханов, Перцев, Трамбовский, Глазунин, Гитарист, Сафронатов, Баблевский, Грибанов, Почетов), причем за каждой подкладкой этой мешанины все равно сидит сам автор Романа… И здесь он на полшажка впереди читателя, смакующего «графоманистость» героя (в свете уличного фонаря обнажились упругие ягодицы и талия), сообщая нам несколькими строками выше: Правда жизни, большая правда, малая правда, правда факта – весь этот мусор кое-что значил тогда. Чувствуя себя привидением, вылезшим из того времени, Марк расцвечивал быт Журнала натуралистическими картинками. И теперь уже окончательно сбитый с толку читатель, в поисках неосязаемого подвоха, начинает буквально просматривать на свет тетьнюрин словарь с его б***ками и бардаком. И здесь реальный автор как будто раздевает своего героя, как в свое время раздел своего Акакия Акакиевича автор «Шинели», и выгоняет его, голого, на литературный мороз, где тот покрывается гусиной кожей своего собственного «литературного сора». Но даже и в этом соре сверкают кусочки настоящей литературы, как, например, буквально «вброшенный» настоящим автором в повествование Графомана рассказ о Коктебеле, Дарье Ивановне и Левочке с Розочкой – рассказ достойный шукшинских «Сапожек».
Вторая из них – автобиографические зарисовки Марка (автора Романа…), в которых настоящий автор сквозит уже не только между строк. Описание удивительной судьбы семейного патриарха Сала – из местечка Сувалки на границе современных Белоруссии и Польши, где он родился, через полмира в Южную Америку (Буэнос-Айрес), а затем на строительство новой еврейской жизни в Биробиджане (еще полмира, только в противоположном направлении), а затем буквально шоушенковский побег из Биробиджана в Москву. Собственно говоря, именно из этой, автобиографической сверхзадачи реального автора Романа… и возникает его антиграфоманская игра с главным героем: оказавшись в Буэнос-Айресе, Марк почувствовал, что все ставни, люки и двери его ума оказались открытыми… Здесь автор словно бы опять накидывает на голое тельце Марка шинелишку из семейного сукна, в которой есть и дыры, и прорехи, но которая сделана из настоящего материала. И в этом – словно «приглашение на казнь» самого автора Романа…
И, наконец, третья книга «бытования» автора и героя Романа… Марка Берковского и его отца Сала – исторические очерки еврейского рабочего движения в Европе и Южной Америке, которые уже без всяких изысков выдают журналистское прошлое как Марка Берковского, так и его alter-ego Макса. Нужно ли было «разбавлять» прекрасную художественную прозу, реализующую первую и отчасти вторую сверхзадачу автора Романа… откровенной историографической публицистикой, с которой легко можно познакомиться на просторах Интернета? И на это у Макса есть неотразимый ответ: в конце концов автор «Романа Графомана» не я, а Марк. Пускай этот дурень остается со своими галлюцинациями и предубеждениями. Пускай пишет так, как у него отложилось в памяти то время. И нечего мне лезть со своей рассудительностью.
И как тут не закончить реминисценции по поводу известного уже читателям Графомана-прозаика строчками из неизвестного Графомана-поэта, беспомощными, может быть, по форме, но очень верными по существу:
