– Анна, – сказал он, взяв ее лицо в ладони. – Моя Анна, ночь еще не закончилась, и я никуда не уйду.
Она посмотрела на него, ее темные глаза светились надеждой, как будто он оказался единственным парнем в мире, который мог спасти ее от голодной смерти. Он больше не мог сдерживаться, не мог быть терпеливым, медлительным или осторожным ни мгновением дольше. Именно он умирал от голода, и лишь она могла спасти его.
Вронский поцеловал ее мягкие губы, нежно и медленно поначалу. Но она тотчас ответила ему, и вскоре они оба жадно целовались, а истина, наконец, стала очевидна: только то, что происходило сейчас между ними, действительно имело значение.
Анна отстранилась, сердце колотилось в груди, глаза широко распахнулись от желания. Она даже не понимала, что они лежат на постели в объятиях друг друга.
– Мы должны остановиться, – сказала она, задыхаясь и садясь прямо. – Так быть не должно. Это неправильно. Я хочу тебя, но ты не мой.
– Неправда, – быстро ответил Вронский, садясь и снова ее целуя. – Я весь твой.
– Нет, – возразила Анна, оттолкнув его, встав и оправив платье. – У меня мысли путаются, я хотела сказать, я не твоя. Мы не можем сделать это сейчас. Это нечестно по отношению к нему. Завтра я буду чувствовать себя ужасно. – Она выглянула в окно. Солнце должно уже скоро встать, и утро стояло на пороге.
– Не прогоняй меня, – хрипло прошептал Вронский. – Я не могу. И не уйду. Я буду спать на полу.
Анна знала: она не сможет смотреть, как он уходит, и не кинуться за ним.
– Все сейчас зависит только от меня, – сказала она. – Я должна поступить правильно. Дай мне немного времени уладить все, как должно, о’кей?
Вронский молчал, поэтому она шагнула к нему и поцеловала. Она хотела доказать, что говорит правду, и напомнить себе, почему она так страстно хочет его. Он кивнул, заставляя себя подчиняться каждому ее слову. Теперь, когда она убаюкивала его на декоративной подушке, укрыв покрывалом с постели (они уже переместились к окну), у него появилась надежда – надежда, что скоро они будут вместе. Она не была уверена, что сумеет заснуть, когда Алексей находится так близко от нее, но в конце концов прилегла на кровать и задремала.
Она проснулась с рассветом, полностью дезориентированная. Кто-то стучал в дверь. Спустя секунду дверь открылась, и вошла Беатрис, завернутая в простыню и выглядевшая слегка сонной. Беа мгновенно оценила ситуацию, заметив и Анну, до сих пор одетую в платье, и Вронского в килте, сидящего на подоконнике и приглаживающего волосы пальцами.
– Жаль будить вас, – сказала Беатрис со скорбным выражением на лице. – Твоя мама только что позвонила на домашний, поскольку ты не отвечала на мобильный. Александр… В общем, случилась авария.
«Жизнь – не сучка. Это кошмарный монстр.
Так что придется двинуть его по яйцам».
Так думала Кимми, проснувшись утром. Это было переосмысление более длинного высказывания Майи Энджелоу[75]: «Люблю смотреть, как юная девушка идет и хватает мир за грудки. Жизнь – это сучка. Нужно пойти и надрать ей задницу», – распечатанное и повешенное в рамке над кроватью Кимми в ее личной комнате в оздоровительном центре Аризоны «Дезерт Виста». Она укоротила его и сделала погрубее, чтобы придать фразам большую выразительность, а потом написала на розовом стикере и прилепила на зеркало в ванной. Она смотрела на стикер каждое утро, когда чистила зубы. Это должно было вдохновлять – и действительно вдохновляло. Вдохновляло на то, чтобы поддерживать яркий огонь мужененавистнического гнева.
Когда три недели назад Кимми приехала с мамой в «Дезерт Виста», она думала, что это – спа-салон, где они будут посещать косметические процедуры и нежиться на солнце у бассейна. Вскоре она узнала, что, хотя в оздоровительном центре имелся бассейн, никакими косметическими процедурами здесь и не пахло. Это был скорее курорт для ума, а не для тела.
Кимми не возражала и даже не плакала, когда узнала, что мать привезла ее сюда под ложным предлогом, наоборот, нашла все вполне оправданным. Наверное, с ней было что-то не так, раз родительница решилась на крайний поступок. Но вот чего девушка не знала и о чем ей не говорила Даниэлла, так это то, что через несколько недель после вечеринки, когда Кимми была подавлена и напрочь отказывалась идти в школу, ей прислали предупреждение из Спенса. Единственный способ вернуться к учебе в нынешнем семестре состоял в том, чтобы отправить ее на вынужденные каникулы, сделав участницей программы реабилитации. Даниэлла беспокоилась, что младшая дочь употребляет наркотики или алкоголь, но доктор Беккер и новый психотерапевт, которого Кимми посетила по предложению дока, предупредили школьную администрацию: проблемы их пациентки носят эмоциональный, а не поведенческий характер. У Кимми имелись все классические признаки депрессии: плач, потеря аппетита, сонливость.
