| Konstantin Levin heard him, and the disbelief in the sense of all public institutions, which he shared with him, and often expressed, was distasteful to him now from his brother's lips. | Константин Левин слушал его, и то отрицание смысла во всех общественных учреждениях, которое он разделял с ним и часто высказывал, было ему неприятно теперь из уст брата. |
| "In another world we shall understand it all," he said lightly. | -- На том свете поймем все это, -- сказал он шутя. |
| "In another world! | -- На том свете? |
| Ah, I don't like that other world! | Ох, не люблю я тот свет! |
| I don't like it," he said, letting his scared eyes rest on his brother's eyes. "Here one would think that to get out of all the baseness and the mess, one's own and other people's, would be a good thing, and yet I'm afraid of death, awfully afraid of death." He shuddered. "But do drink something. | Не люблю, -- сказал он, остановив испуганные дикие глаза на лице брата. -- И ведь вот кажется, что уйти изо всей мерзости, путаницы, и чужой и своей, хорошо бы было, а я боюсь смерти, ужасно боюсь смерти. -- Он содрогнулся. -- Да выпей что-нибудь. |
| Would you like some champagne? | Хочешь шампанского? |
| Or shall we go somewhere? | Или поедем куда-нибудь. |
| Let's go to the Gypsies! | Поедем к цыганам! |
| Do you know I have got so fond of the Gypsies and Russian songs." | Знаешь, я очень полюбил цыган и русские песни. |
| His speech had begun to falter, and he passed abruptly from one subject to another. | Язык его стал мешаться, и он пошел перескакивать с одного предмета на другой. |
| Konstantin with the help of Masha persuaded him not to go out anywhere, and got him to bed hopelessly drunk. | Константин с помощью Маши уговорил его никуда не ездить и уложил спать совершенно пьяного. |
| Masha promised to write to Konstantin in case of need, and to persuade Nikolay Levin to go and stay with his brother. | Маша обещала писать Константину в случае нужды и уговаривать Николая Левина приехать жить к брату. |
| Chapter 26. | XXVI. |
| In the morning Konstantin Levin left Moscow, and towards evening he reached home. | Утром Константин Левин выехал из Москвы и к вечеру приехал домой. |
| On the journey in the train he talked to his neighbors about politics and the new railways, and, just as in Moscow, he was overcome by a sense of confusion of ideas, dissatisfaction with himself, shame of something or other. But when he got out at his own station, when he saw his one-eyed coachman, Ignat, with the collar of his coat turned up; when, in the dim light reflected by the station fires, he saw his own sledge, his own horses with their tails tied up, in their harness trimmed with rings and tassels; when the coachman Ignat, as he put in his luggage, told him the village news, that the contractor had arrived, and that Pava had calved,--he felt that little by little the confusion was clearing up, and the shame and self-dissatisfaction were passing away. | Дорогой, в вагоне, он разговаривал с соседями о политике, о новых железных дорогах, и, так же как в Москве, его одолевала путаница понятий, недовольство собой, стыд пред чем-то; но когда он вышел на своей станции, узнал кривого кучера Игната с поднятым воротником кафтана, когда увидал в неярком свете, падающем из окон станции, свои ковровые сани, своих лошадей с подвязанными хвостами, в сбруе с кольцами и мохрами, когда кучер Игнат, еще в то время как укладывались, рассказал ему деревенские новости, о приходе рядчика и о том, что отелилась Пава, -- он почувствовал, что понемногу путаница разъясняется и стыд и недовольство собой проходят. |
