| Yashvin, a gambler and a rake, a man not merely without moral principles, but of immoral principles, Yashvin was Vronsky's greatest friend in the regiment. | Яшвин, игрок, кутила и не только человек без всяких правил, но с безнравственными правилами, -- Яшвин был в полку лучший приятель Вронского. |
| Vronsky liked him both for his exceptional physical strength, which he showed for the most part by being able to drink like a fish, and do without sleep without being in the slightest degree affected by it; and for his great strength of character, which he showed in his relations with his comrades and superior officers, commanding both fear and respect, and also at cards, when he would play for tens of thousands and however much he might have drunk, always with such skill and decision that he was reckoned the best player in the English Club. | Вронский любил его и за его необычайную физическую силу, которую он большею частью выказывал тем, что мог пить, как бочка, не спать и быть все таким же, и за большую нравственную силу, которую он выказывал в отношениях к начальникам и товарищам, вызывая к себе страх и уважение, и в игре, которую он вел на десятки тысяч и всегда, несмотря на выпитое вино, так тонко и твердо, что считался первым игроком в Английском клубе. |
| Vronsky respected and liked Yashvin particularly because he felt Yashvin liked him, not for his name and his money, but for himself. | Вронский уважал и любил его в особенности за то, что чувствовал, что Яшвин любит его не за его имя и богатство, а за него самого... |
| And of all men he was the only one with whom Vronsky would have liked to speak of his love. | И из всех людей с ним одним Вронский хотел бы говорить про свою любовь. |
| He felt that Yashvin, in spite of his apparent contempt for every sort of feeling, was the only man who could, so he fancied, comprehend the intense passion which now filled his whole life. | Он чувствовал, что Яшвин один, несмотря на то, что, казалось, презирал всякое чувство, -- один, казалось Вронскому, мог понимать ту сильную страсть, которая теперь наполнила всю его жизнь. |
| Moreover, he felt certain that Yashvin, as it was, took no delight in gossip and scandal, and interpreted his feeling rightly, that is to say, knew and believed that this passion was not a jest, not a pastime, but something more serious and important. | Кроме того, он был уверен, что Яшвин уже наверное не находит удовольствия в сплетне и скандале, а понимает это чувство как должно, то есть знает и верит, что любовь эта -- не шутка, не забава, а что-то серьезнее и важнее. |
| Vronsky had never spoken to him of his passion, but he was aware that he knew all about it, and that he put the right interpretation on it, and he was glad to see that in his eyes. | Вронский не говорил с ним о своей любви, но знал, что он все знает, все понимает как должно, и ему приятно было видеть это по его глазам. |
| "Ah! yes," he said, to the announcement that Vronsky had been at the Tverskoys'; and his black eyes shining, he plucked at his left mustache, and began twisting it into his mouth, a bad habit he had. | -- А, да! -- сказал он на то, что Вронский был у Тверских, и, блеснув своими черными глазами, взялся за левый ус и стал заправлять его в рот, по своей дурной привычке. |
| "Well, and what did you do yesterday? | -- Ну, а ты вчера что сделал? |
| Win anything?" asked Vronsky. | Выиграл? -- спросил Вронский. |
| "Eight thousand. | -- Восемь тысяч. |
| But three don't count; he won't pay up." | Да три не хороши, едва ли отдаст. |
| "Oh, then you can afford to lose over me," said Vronsky, laughing. (Yashvin had bet heavily on Vronsky in the races.) | -- Ну, так можешь за меня и проиграть, -- сказал Вронский смеясь. (Яшвин держал большое пари за Вронского.) |
| "No chance of my losing. | -- Ни за что не проиграю. |
| Mahotin's the only one that's risky." | -- Один Махотин опасен. |
