| Madame Stahl talked to Kitty as to a charming child that one looks on with pleasure as on the memory of one's youth, and only once she said in passing that in all human sorrows nothing gives comfort but love and faith, and that in the sight of Christ's compassion for us no sorrow is trifling--and immediately talked of other things. | Мадам Шталь говорила с Кити, как с милым ребенком, на которого любуешься, как на воспоминание своей молодости, и только один раз упомянула о том, что во всех людских горестях утешение дает лишь любовь и вера и что для сострадания к нам Христа нет ничтожных горестей, и тотчас же перевела разговор на другое. |
| But in every gesture of Madame Stahl, in every word, in every heavenly--as Kitty called it--look, and above all in the whole story of her life, which she heard from Varenka, Kitty recognized that something "that was important," of which, till then, she had known nothing. | Но Кити в каждом ее движении, в каждом слове, в каждом небесном, как называла Кити, взгляде ее, в особенности во всей истории ее жизни, которую она знала чрез Вареньку, во всем узнавала то, "что было важно" и чего она до сих пор не знала. |
| Yet, elevated as Madame Stahl's character was, touching as was her story, and exalted and moving as was her speech, Kitty could not help detecting in her some traits which perplexed her. | Но как ни возвышен был характер мадам Шталь, как ни трогательна вся ее история, как ни возвышенна и нежна ее речь, Кити невольно подметила в ней такие черты, которые смущали ее. |
| She noticed that when questioning her about her family, Madame Stahl had smiled contemptuously, which was not in accord with Christian meekness. | Она заметила, что, расспрашивая про ее родных, мадам Шталь улыбнулась презрительно, что было противно христианской доброте. |
| She noticed, too, that when she had found a Catholic priest with her, Madame Stahl had studiously kept her face in the shadow of the lamp-shade and had smiled in a peculiar way. | Заметила еще, что, когда она застала у нее католического священника, мадам Шталь старательно держала свое лицо в тени абажура и особенно улыбалась. |
| Trivial as these two observations were, they perplexed her, and she had her doubts as to Madame Stahl. | Как ни ничтожны были эти два замечания, они смущали ее, и она сомневалась в мадам Шталь. |
| But on the other hand Varenka, alone in the world, without friends or relations, with a melancholy disappointment in the past, desiring nothing, regretting nothing, was just that perfection of which Kitty dared hardly dream. | Но зато Варенька, одинокая, без родных, без друзей, с грустным разочарованием, ничего не желавшая, ничего не жалевшая, была тем самым совершенством, о котором только позволяла себе мечтать Кити. |
| In Varenka she realized that one has but to forget oneself and love others, and one will be calm, happy, and noble. | На Вареньке она поняла, что стоило только забыть себя и любить других, и будешь спокойна, счастлива прекрасна. |
| And that was what Kitty longed to be. | И такою хотела быть Кити. |
| Seeing now clearly what was _the most important_, Kitty was not satisfied with being enthusiastic over it; she at once gave herself up with her whole soul to the new life that was opening to her. | Поняв теперь ясно, что было самое важное, Кити не удовольствовалась тем, чтобы восхищаться этим, но тотчас же всею душою отдалась этой новой, открывшейся ей жизни. |
| From Varenka's accounts of the doings of Madame Stahl and other people whom she mentioned, Kitty had already constructed the plan of her own future life. | По рассказам Вареньки о том, что делала мадам Шталь и другие, кого она называла, Кити уже составила себе счастливый план будущей жизни. |
