| The gray-whiskered landowner smiled at the mention of the profits of Sviazhsky's famling, obviously aware how much gain his neighbor and marshal was likely to be making. | Помещик при упоминании о выгодах хозяйства Свияжского улыбнулся, очевидно, зная, какой мог быть барыш у соседа и предводителя. |
| "Possibly it does not pay," answered Sviazhsky. "That merely proves either that I'm a bad manager, or that I've sunk my capital for the increase of my rents." | -- Может быть, невыгодно, -- отвечал Свияжский. -- Это только доказывает, или что я плохой хозяин, или что я затрачиваю капитал на увеличение ренты. |
| "Oh, rent!" Levin cried with horror. "Rent there may be in Europe, where land has been improved by the labor put into it, but with us all the land is deteriorating from the labor put into it—in other words they're working it out; so there's no question of rent." | -- Ах, рента! -- с ужасом воскликнул Левин. -Может быть, есть рента в Европе, где земля стала лучше от положенного на нее труда, но у нас вся земля становится хуже от положенного труда, то есть что ее выпашут, -- стало быть, нет ренты. |
| "How no rent? | -- Как нет ренты? |
| It's a law." | Это закон. |
| "Then we're outside the law; rent explains nothing for us, but simply muddles us. | -- То мы вне закона: рента ничего для нас не объяснит, а, напротив, запутает. |
| No, tell me how there can be a theory of rent?..." | Нет, вы скажите, как учение о ренте может быть... |
| "Will you have some junket? | -- Хотите простокваши? |
| Masha, pass us some junket or raspberries." He turned to his wife. "Extraordinarily late the raspberries are lasting this year." | Маша, пришли нам сюда простокваши или малины, -- обратился он к жене. -- Нынче замечательно поздно малина держится. |
| And in the happiest frame of mind Sviazhsky got up and walked off, apparently supposing the conversation to have ended at the very point when to Levin it seemed that it was only just beginning. | И в самом приятном расположении духа Свияжский встал и отошел, видимо предполагая, что разговор окончен на том самом месте, где Левину казалось, что он только начинается. |
| Having lost his antagonist, Levin continued the conversation with the gray-whiskered landowner, trying to prove to him that all the difficulty arises from the fact that we don't find out the peculiarities and habits of our laborer; but the landowner, like all men who think independently and in isolation, was slow in taking in any other person's idea, and particularly partial to his own. | Лишившись собеседника, Левин продолжал разговор с помещиком, стараясь доказать ему, что все затруднение происходит оттого, что мы не хотим знать свойств, привычек нашего рабочего; но помещик был, как и все люди, самобытно и уединенно думающие, туг к пониманию чужой мысли и особенно пристрастен к своей. |
| He stuck to it that the Russian peasant is a swine and likes swinishness, and that to get him out of his swinishness one must have authority, and there is none; one must have the stick, and we have become so liberal that we have all of a sudden replaced the stick that served us for a thousand years by lawyers and model prisons, where the worthless, stinking peasant is fed on good soup and has a fixed allowance of cubic feet of air. | Он настаивал на том, что русский мужик есть свинья и любит свинство, и, чтобы вывести его из свинства, нужна власть, а ее нет, нужна палка, а мы стали так либеральны, что заменили тысячелетнюю палку вдруг какими-то адвокатами и заключениями, при которых негодных вонючих мужиков кормят хорошим супом и высчитывают им кубические футы воздуха. |
| "What makes you think," said Levin, trying to get back to the question, "that it's impossible to find some relation to the laborer in which the labor would become productive?" | -- Отчего вы думаете, -- говорил Левин, стараясь вернуться к вопросу, -- что нельзя найти такого отношения к рабочей силе, при которой работа была бы производительна? |
