| His great eyes, fastened on the holy image that was set out on a card table covered with a colored napkin, expressed such passionate prayer and hope that it was awful to Levin to see it. | В больших глазах его, устремленных на поставленный на ломберном, покрытом цветною салфеткой столе образ, выражалась такая страстная мольба и надежда, что Левину было ужасно смотреть на это. |
| Levin knew that this passionate prayer and hope would only make him feel more bitterly parting from the life he so loved. | Левин знал, что эта страстная мольба и надежда сделают только еще тяжелее для него разлуку с жизнью, которую он так любил. |
| Levin knew his brother and the workings of his intellect: he knew that his unbelief came not from life being easier for him without faith, but had grown up because step by step the contemporary scientific interpretation of natural phenomena crushed out the possibility of faith; and so he knew that his present return was not a legitimate one, brought about by way of the same working of his intellect, but simply a temporary, interested return to faith in a desperate hope of recovery. | Левин знал брата и ход его мыслей; он знал, что неверие его произошло не потому, что ему легче было жить без веры, но потому, что шаг за шагом современно-научные объяснения явлений мира вытеснили верования, и потому он знал, что теперешнее возвращение его не было законное, совершившееся путем той же мысли, но было только временное, корыстное, с безумною надеждой исцеления. |
| Levin knew too that Kitty had strengthened his hope by accounts of the marvelous recoveries she had heard of. | Левин знал тоже, что Кити усилила эту надежду еще рассказами о слышанных ею необыкновенных исцелениях. |
| Levin knew all this; and it was agonizingly painful to him to behold the supplicating, hopeful eyes and the emaciated wrist, lifted with difficulty, making the sign of the cross on the tense brow, and the prominent shoulders and hollow, gasping chest, which one could not feel consistent with the life the sick man was praying for. | Все это знал Левин, и ему мучительно больно было смотреть на этот умоляющий, полный надежды взгляд и на эту исхудалую кисть руки, с трудом поднимающуюся и кладущую крестное знамение на туго обтянутый лоб, на эти выдающиеся плечи и хрипящую пустую грудь, которые уже не могли вместить в себе той жизни, о которой больной просил. |
| During the sacrament Levin did what he, an unbeliever, had done a thousand times. | Во время таинства Левин молился тоже и делал то, что он, неверующий, тысячу раз делал. |
| He said, addressing God, | Он говорил, обращаясь к богу: |
| "If Thou dost exist, make this man to recover" (of course this same thing has been repeated many times), "and Thou wilt save him and me." | "Сделай, если ты существуешь, то, чтоб исцелился этот человек (ведь это самое повторялось много раз), и ты спасешь его и меня". |
| After extreme unction the sick man became suddenly much better. | После помазания больному стало вдруг гораздо лучше. |
| He did not cough once in the course of an hour, smiled, kissed Kitty's hand, thanking her with tears, and said he was comfortable, free from pain, and that he felt strong and had an appetite. | Он не кашлял ни разу в продолжение часа, улыбался, целовал руку Кити, со слезами благодаря ее, и говорил, что ему хорошо, нигде не больно и что он чувствует аппетит и силу. |
| He even raised himself when his soup was brought, and asked for a cutlet as well. | Он даже сам поднялся, когда ему принесли суп, и попросил еще котлету. |
| Hopelessly ill as he was, obvious as it was at the first glance that he could not recover, Levin and Kitty were for that hour both in the same state of excitement, happy, though fearful of being mistaken. | Как ни безнадежен он был, как ни очевидно было при взгляде на него, что он не может выздороветь, Левин и Кити находились этот час в одном и том же счастливом и робком, как бы не ошибиться, возбуждении. |
