| Stepan Arkadyevitch reddened at the mention of that name, because he had been that morning at the Jew Volgarinov's, and the visit had left an unpleasant recollection. | Степан Аркадьич покраснел при упоминании о Болгаринове, потому что он в этот же день утром был у еврея Болгаринова, и визит этот оставил в нем неприятное воспоминание. |
| Stepan Arkadyevitch believed most positively that the committee in which he was trying to get an appointment was a new, genuine, and honest public body, but that morning when Volgarinov had--intentionally, beyond a doubt--kept him two hours waiting with other petitioners in his waiting room, he had suddenly felt uneasy. | Степан Аркадьич твердо знал, что дело, которому он хотел служить, было новое, живое и честное дело; но нынче утром, когда Болгаринов, очевидно нарочно, заставил его два часа дожидаться с другими просителями в приемной, ему вдруг стало неловко. |
| Whether he was uncomfortable that he, a descendant of Rurik, Prince Oblonsky, had been kept for two hours waiting to see a Jew, or that for the first time in his life he was not following the example of his ancestors in serving the government, but was turning off into a new career, anyway he was very uncomfortable. | То ли ему было неловко, что он, потомок Рюрика, князь Облонский, ждал два часа в приемной у жида, или то, что в первый раз в жизни он не следовал примеру предков, служа правительству, а выступал на новое поприще, но ему было очень неловко. |
| During those two hours in Volgarinov's waiting room Stepan Arkadyevitch, stepping jauntily about the room, pulling his whiskers, entering into conversation with the other petitioners, and inventing an epigram on his position, assiduously concealed from others, and even from himself, the feeling he was experiencing. | В эти два часа ожидания у Болгаринова Степан Аркадьич, бойко прохаживаясь по приемной, расправляя бакенбарды, вступая в разговор с другими просителями и придумывая каламбур, который он скажет о том, как он у жида дожидался, старательно скрывал от других и даже от себя испытываемое чувство. |
| But all the time he was uncomfortable and angry, he could not have said why--whether because he could not get his epigram just right, or from some other reason. | Но ему во все это время было неловко и досадно, он сам не знал отчего: оттого ли, что ничего не выходило из каламбура: "было дело до жида, и я дожидался", или от чего-нибудь другого. |
| When at last Volgarinov had received him with exaggerated politeness and unmistakable triumph at his humiliation, and had all but refused the favor asked of him, Stepan Arkadyevitch had made haste to forget it all as soon as possible. | Когда же, наконец, Болгаринов с чрезвычайною учтивостью принял его, очевидно торжествуя его унижением, и почти отказал ему, Степан Аркадьич поторопился как можно скорее забыть это. |
| And now, at the mere recollection, he blushed. | И, теперь только вспомнив, покраснел. |
| Chapter 18 | XVIII. |
| "Now there is something I want to talk about, and you know what it is. | -- Теперь у меня еще дело, и ты знаешь какое. |
| About Anna," Stepan Arkadyevitch said, pausing for a brief space, and shaking off the unpleasant impression. | Об Анне, -- сказал, помолчав немного и стряхнув с себя это неприятное впечатление, Степан Аркадьич. |
| As soon as Oblonsky uttered Anna's name, the face of Alexey Alexandrovitch was completely transformed; all the life was gone out of it, and it looked weary and dead. | Как только Облонский произнес имя Анны, лицо Алексея Александровича совершенно изменилось: вместо прежнего оживления оно выразило усталость и мертвенность. |
| "What is it exactly that you want from me?" he said, moving in his chair and snapping his pince-nez. | -- Что, собственно, вы хотите от меня? -повертываясь на кресле и защелкивая свой pince-nez, сказал он. |
