Перекрестившись, я встаю на колени. Я так давно не была в церкви, что даже не знаю, с чего начать, но заученные еще в детстве слова сами срываются с уст. Я молюсь за маму, Билла и Чарльза — живых или мертвых, молюсь, чтобы они обрели покой. Молюсь за Малдера, за мальчика, который только что достался мне в сыновья, и за друзей, которых бросила, — Фрохики и Лэнгли. И даже за Скиннера. За Ахава, Мисси и Байерса и многих других, кого уже давно нет на этом свете.
Медленно, шаг за шагом, Малдер приближается ко мне. Я чувствую, что он совсем рядом, за спиной, и, оглянувшись, без слов приглашаю его присоединиться. Он лишь качает головой.
Теперь уже я беру Малдера за руку и веду за собой. В церкви еще остались свечи, и я подношу к одной из них его зажигалку. Крохотное пламя, кажется, вот-вот погаснет, но все же справляется с потоком воздуха и продолжает гореть. Малдер ставит свечу в предназначенное для нее место под иконой Богоматери и спрашивает, о чем мы молились.
— О спасении, — говорю я, и мы уходим, притворив за собой тяжелую покореженную дверь.
Когда мы добираемся до машины, я начинаю раздумывать, как же мне теперь зазвать обратно Малыша Джона. Даже в этом опустевшем городе мне кажется довольно глупой затея стоять посреди дороги и орать «Малыш!»
Впрочем, я не успеваю даже додумать эту мысль до конца, как он появляется собственной персоной на одной из улочек, изо всех сил крутя педали двухколесного велосипеда с двумя дополнительными маленькими колесиками. Я бросаю быстрый взгляд на Малдера и замечаю, что он почти улыбнулся. Мне определенно нравится его способ подозвать сына: если бы все папаши были медиумами, как он, в «Уол-марте» не стоял бы такой шум. В Прошлом.
Мальчик, запыхавшись, подъезжает к нам и улыбается, заметив, что Малдер без споров загружает велосипед в машину.
Солнце садится, когда мы съезжаем с главной дороги к виноградникам, раскинувшимся на невысоких холмах. Как ни странно, Малдер решается включить фары: судя по всему, эти места ему хорошо знакомы. А еще через сорок пять минут мы останавливаемся у какой-то хижины на отшибе. Теперь вся Америка, можно сказать, на отшибе, но это место — настоящая дыра даже на фоне всего остального. Мы заходим внутрь, Малдер щелкает выключателем, и — чудо из чудес! — загорается свет. Значит, в хижине есть электричество.
Из крана на кухне течет вода, а в кладовой столько консервов, что хватит на десяток лет. Внутри дома есть душ и туалет. Открыв шкаф, я обнаруживаю там неплохую одежду для меня и мальчика и несколько комплектов постельного белья впридачу. Большая кровать внизу и одна чуть поменьше, наверху, уже застелены. В центре кухни стоит печка, на которой можно готовить, а на столе в качестве средства связи — простенькое радио. На заднем дворе сложены дрова, у входа висит ружье. В ящиках лежат игрушки, на полках стоят книги.
Это дом Малдера. Он вез меня в свой дом.
Я снова дома. Мы дома. Малдер, я и Малыш Джон.
Я улыбаюсь Малдеру и вижу, что его глаза радостно загораются в ответ.
— Здесь ты будешь в безопасности, Скалли, — вот и все, что он говорит.
Мы ложимся на большой кровати, а Малыш Джон наверху. На ночь я надеваю шелковую рубашку, которую нашла в шкафу. Она все еще пахнет магазином «Victoria’s Secret». Малдер проводит по ней руками, задевая шершавой кожей нежную ткань, и целует меня. Мы занимаемся любовью, не торопясь – так, как мне всегда хотелось. А в мужчине, что обнимает меня сейчас я наконец вижу своего Малдера.
Когда я просыпаюсь, его нет — ни в доме, ни в моей голове, а рядышком со мной спит Малыш Джон. «Хамви» стоит во дворе — по-прежнему с полным баком бензина. Наши вещи так и остались на столе — там же, где вчера положил их Малдер. Сначала я думаю, что он отправился на охоту, но Малыш Джон говорит, что он не вернется. Ни записки, ничего. Его просто нет.
И вдруг я понимаю, что в шкафах нет одежды для Малдера, а на полках не стоит книг, которые он стал бы читать. Он вообще не собирался оставаться в этом доме. И, наверное, не хотел даже ночевать здесь вчера. А затем я внезапно осознаю, что так ни разу и не сказала вслух, что люблю его, а теперь уже слишком поздно. Малдер спас меня от пришельцев, купил мою безопасность ценой собственной души, а я так и не смогла заставить себя произнести эти жалкие три слова. В который раз мне не удается совладать со вставшим в горле комом, и все оставшееся утро я провожу в рыданиях.
Спустя несколько дней я ставлю чайник, чтобы вскипятить воду на кофе, и то и дело поглядываю в окно. Малыш Джон тоже хочет попробовать. Конечно, почему бы нет? Четырехлетка (почти уже пятилетка, по его словам), который видел, как убивают людей, и слушал мысли Малдера, уж точно не умрет, если выпьет чашку сильно разбавленного кофе.
Мы сидим в кресле-качалке на крыльце, а над холмами встает солнце, заряжая батареи на крыше.
— Он не вернется в ближайшее время или не вернется вовсе, Джон?
— Он еще не сам знает. Сомневается, что ты его простишь.
— За что? — Я бы простила Малдеру что угодно.
