Краса ангельская! Он уже и забыл, как она хороша. Это не возможно представить, когда не видишь. Он должен видеть ее всегда. Всегда! Ах, она ему улыбается! Ему! Вот у них уже появился общий секрет. Антони выпрямился и немного подался вперед. Она покачала головой, чуть-чуть. Ах! Она его видит. Кто этот важный господин рядом с ней? Отец или дядюшка, без сомнения! Чтоб ему провалиться! Не может же он быть... Но будем осторожны. Он всего лишь ответит на ее улыбку. Веер коснулся ее губ. Нет? Трудно сказать. Теперь он раскрылся и грациозно опустился к груди. А если она просто обмахивается? Антони сунул руку за отворот сюртука и поглядел на нее... Потом исхитрился обратить этот страстный жест в самый обыденный, вытащив из левого нагрудного кармана носовой платок. "Дядюшка" холодно следил за ним.
Все, что можно было сделать для младенца, сделали. Безгрешный кандидат в сообщество святых отбыл вместе с родственниками и друзьями. Антони остался безутешно стоять у колонны. Вдруг он понял, что брошен в неведении. Он выбежал наружу в ту секунду, когда ее экипаж уже отъезжал.
- Сеньорита Долорес де ла Фуэнте, - сказал служка. Антони дал ему золотую монету и сам того не заметил. Потом вспомнил про миссис Джорхем и побежал обратно. Он нашел ее возле могилы Колумба.
- Миссис Джорхем, миссис Джорхем! - закричал Антони, хватая ее за руки и стаскивая с мраморной плиты. - Миссис Джорхем, я влюбился!
- Успокойтесь, молодой человек, успокойтесь, - сказала она, подхватывая ридикюль. - Ведите себя прилично. А вы кроме шуток влюблены? - спросила она, заглядывая из-под шляпки ему в лицо. - Убей меня гром, а ведь правда!
Оскорбленный в лучших чувствах служка посмотрел на них и пошел прочь. Податели золотых монет, если они не поджигают храм, могут делать все, что им заблагорассудится.
- Вы никому не расскажете, миссис Джорхем? - спросил Антони, выходя на отрезвляющий утренний свет.
- Мы умеем держать язык за зубами, мистер, - сказала она. - Я вообще не болтаю, только про шитье, - добавила она, кладя руку в перчатке ему на локоть. - Ну, - вздохнула она, - пора домой. А то наслушалась я детского крику и забеспокоилась об Элише. Думаю, вы знаете наш секрет.
Шлюпка с "Вампаноага" ждала у пристани. Матросы натянули бушлаты на весла для защиты от полуденного солнца. Гребцам Чибо Антони велел еще подождать.
- Спасибо, я прекрасно провела время, - сказала миссис Джорхем, усаживаясь на кормовое сиденье. Она весело помахала рукой в черной перчатке. Коллинз улыбнулся Антони и приказал отваливать. Ветер колыхал складки шали, делая их более естественными. Вдалеке миссис Джорхем казалась маленькой, даже хрупкой. Вдруг Антони почти увидел ее совсем юной, такой, какой полюбил ее когда-то капитан Джорхем. Да, теперь Антони понял. Миссис Джорхем едет домой. Ее дом - там, где сейчас "Вампаноаг"! Дом! На земле ли, на море ли...
Долорес! Я разыщу тебя!
Он опять взбежал по ступеням и запрыгнул в экипаж. Как он будет ее искать? Он не знает даже, где она живет!
- Куда, сеньор?
И впрямь, куда? Может быть, кучер знает? Но Антони не отваживался назвать ее имя вслух. Ее имя! К глазам его подступали слезы.
- Сеньор?
Куда ехать? К портному? Костюм еще наверняка не дошит. Однако последняя примерка перед тем, как идти к генерал-губернатору...
- К Мозесу из Синтры на Калле-Обиспо.
- Си, си. El judio[31]. - Кучер взмахнул бичом, лошади тронулись.
Если бы Карло не порекомендовал Антони внимательно прислушиваться к советам маленького портного, тот, наверно не решился бы надеть сшитый ему наряд - темный, но вычурный, в стиле "инкруаяблей": ловкий старый еврей только что выписал этот фасон из Парижа. Антони в жизни не видел таких воротников.
- Уступая местным вкусам, я внес кое-какие изменения, - сказал Мозес. - Отправляясь на аудиенцию во дворец, следует помнить, что Его Превосходительство гордится своими передовыми взглядами. Он поклонник французских новшеств не только в одежде, но и, до определенной степени, в политике. "Новые времена, новые моды, новые веяния" - его любимое высказывание. Позвольте заколоть на груди потуже. Сейчас в моде богатырский торс - он особенно хорошо смотрится у оратора, когда тот говорит с помоста, прижимая руку к груди. Ах! Вечно я ломаю мелок. Еще булавок, Сабатьо. Однако не советую вам ораторствовать перед губернатором. Пусть говорит сам.
