То же самое относится и к нашим современным орудиям. Движения тела подстраиваются под рукоятку инструмента. Рукоятка не менялась до тех пор, пока не появились станки. Рукоятка рубанка выглядит так, как будто она сделана для руки. Ее форма разработана таким образом, чтобы облегчить наши движения. Если бы для строгания использовался другой вид движения, то и форма рукоятки должна была бы быть иной, при этом работа с исторически сформировавшейся ее формой закрепляет приобретаемые нами привычные движения.
Еще один пример – это осанка. Мы сидим на стульях. Нам нравится, когда спина поддерживается, а ноги стоят на полу. Индейцам это совсем неудобно. Они сидят на земле. Одни вытягивают ноги вперед, другие – в стороны. Многие приседают на колени, раздвигая под собой голени и усаживаясь на землю между ними. Для большинства взрослых в нашем обществе такая поза невозможна.
Форма мебели зависит от нашей привычной позы. Кто-то спит на спине, кто-то на боку. Во втором случае голове комфортнее лежать на подушке. Спящим на спине удобнее поддерживать шею узким валиком, когда плечи лежат на поверхности, а голова находится в приподнятом состоянии. Тем, кто привык спать на боку, валик не подойдет. Таким образом, формы стульев, кроватей, столов и многих видов домашней мебели определяются нашими двигательными привычками. Они сложились как выражение этих привычек, но их использование заставляет каждое последующее поколение следовать тем же привычкам. Таким образом, они стабилизируют их и доводят до автоматизма.
Сложность изменения форм, зависящих от устоявшихся двигательных привычек, хорошо иллюстрируется неизменностью клавиатуры фортепиано, которая выдерживает все попытки усовершенствования, или сложностью форм и недостаточностью количества символов нашего алфавита, которые с трудом осознаются большинством тех, кто на этом алфавите пишет и читает. Во всех этих случаях универсальность привычек в социальной группе приводит к соблюдению правил всеми входящими в нее членами.
Наиболее автоматизированной деятельностью человека является его речь, и стоит задаться вопросом, насколько обычная речь обусловливает соответствие наших действий и мыслей. Проблему можно сформулировать и так: насколько язык управляет нашими действиями и мыслями и насколько наше поведение управляет языком? Некоторые аспекты этого вопроса уже затрагивались ранее.
Язык устроен таким образом, что при возникновении новых культурных потребностей он предлагает формы для их выражения. В нашем лексиконе есть большое количество слов, возникших в связи с новыми изобретениями и идеями, которые были бы непонятны нашим предкам двести лет назад. С другой стороны, исчезли слова, в которых больше нет необходимости.
То, что относится к словам, в равной степени относится и к формам. Многие примитивные языки выражают идеи очень конкретно. Место, время, модальность любого высказывания обозначаются точно. Индеец с острова Ванкувер не скажет «этот человек мертв», он скажет «этот человек, который скончался, лежит мертвым на полу этого дома». Он не выражает, согласно форме своего языка, мысль «этот человек мертв» в обобщенной форме. Может показаться, что неспособность формулировать обобщенное высказывание – это дефект его языка. На самом деле ему не нужны обобщенные высказывания. Он говорит со своими согражданами о конкретных событиях повседневной жизни. Он не говорит об абстрактной доброте, он говорит о доброте конкретного человека, и у него нет повода использовать абстрактный термин. А что происходит, когда его культура меняется и требуются обобщенные термины? Здесь на помощь приходит история нашего языка. Мы не возражаем против того, чтобы залить язык в новые формы и создать те, которые нам нужны. Если философ разрабатывает новую идею, он заставляет язык создавать средства, которые будут адекватно выражать его идеи, и если они приживаются, то язык следует за ним. Внимательное изучение примитивных языков показывает, что эти возможности всегда заложены в их структуре. Когда миссионеры обучают туземцев переводить Библию и Молитвенник, они вынуждают их совершать насилие над существующими формами, и это всегда возможно. Можно сказать, что культура определяет язык.
Наиболее поучительны в этом отношении те слова, которые выражают системы классификации, прежде всего в числовой системе и в таксономии отношений.
