Европейская история служит убедительным подтверждением, что основополагающие взгляды, однажды укоренившись, сохраняются надолго. Изменения происходят медленно и сталкиваются с мощным сопротивлением. В качестве примера можно привести отношение человека к церкви. Готовность подчиняться церковному авторитету, характерная для европейской и американской жизни в прежние времена, и беспрекословное принятие традиционных догм уступают место независимости личности, но этот переход происходит медленно и все еще встречает энергичное неприятие со стороны тех, кто придерживается прежних взглядов. Легкость, с которой сейчас принимается переход из одной конфессии в другую или даже полный разрыв с церковью, была немыслима на протяжении многих веков и даже сейчас воспринимается многими с ненавистью.
Еще одним показательным примером является медленное разрушение феодализма и постепенное исчезновение привилегий королевской власти и дворянства.
Не менее поучительна и история рационализма. Стремление понять все процессы как следствие известных причин привело к развитию современной науки и постепенно распространилось на все более широкие области. Жесткое применение метода требует сведения каждого явления к его причине. Высшая цель, Промысел Божий, случайность исключаются. Вероятно, одной из самых привлекательных сторон дарвиновской теории естественного отбора было то, что при объяснении происхождения форм жизни вопрос «Зачем?» сменился на «Почему?».
Сила рационалистической точки зрения проявляется и в позиции психоанализа, который отказывается признать случайными любые наши обычные, повседневные действия и требует наличия внутренней, причинной связи между всеми психическими процессами.
Было бы ошибкой считать, что универсальное применение рационализма является конечной формой мышления, конечным результатом, к которому призван прийти наш организм. В скором времени признание может получить направление, которое сопротивляется отрицанию цели или превращению цели в причину, а также игнорированию случайности как фактора, определяющего отдельные явления.
Когда в периоды сильных народных волнений массы цивилизованного общества подхватывают одну идею, независимость каждого отдельного человека теряется так же, как и в первобытном обществе. Мы пережили период господства таких идей во время мировой войны, и, вероятно, все европейские народы оказались под их воздействием в равной степени. То, что до начала военных действий казалось существенными различиями, исчезло, и все народы стали руководствоваться одной мыслью.
Эффект убеждения у популярных идей слабее в разноплановой культуре, в которой ребенок подвергается влиянию противоречивых тенденций, так что ни одна из них не имеет возможности автоматически укорениться, стать достаточно прочной, чтобы вызвать интенсивное сопротивление против иных привычек. Если же существует только одна доминирующая установка, для формирования критического отношения требуется сильный, творческий ум. Там, где установок много, но ни одна из них не обладает ярко выраженной эмоциональной привлекательностью, появляется возможность выбора с учетом критического мышления.
Чем больше дифференциация групп внутри социальной единицы и чем теснее контакты между ними, тем меньше вероятность того, что какая-либо из традиционных линий поведения закрепится настолько прочно, что станет полностью автоматической. Растущие в диверсифицированной культуре дети, если только они не становятся членами резко обособленной группы, подвергаются воздействию такого количества противоречивых тенденций, что лишь немногие из них имеют возможность настолько прочно укорениться в характере, чтобы вызывать энергичное сопротивление против привычек, отличающихся от их собственных. Стратифицированное общество, состоящее из слабовыраженных классов с привилегиями и различными точками зрения, в большей степени подвержено изменениям, чем однородное общество. Однако если в стратифицированном обществе происходит резкое обособление отдельных групп, в результате чего они вырабатывают свои собственные кодексы поведения, их консерватизм в отношении своих специфических установок может легко сравниться с таковым в нестратифицированных обществах, причем степень сходства будет тем выше, чем более эксклюзивный характер они носят. Примером может служить кодекс чести, господствовавший до недавнего времени среди офицеров европейских армий, который требовал разрешения на дуэли споров, затрагивающих вопросы чести, – в понимании данного сословия, в то время как судебное разбирательство считалось унижением. Подобные явления встречаются и в первобытном обществе. Так, кодекс чести общества Бешеных Псов у индейцев Великих равнин требовал от членов большей храбрости, чем ожидалось от обычного воина.
