Когда синие цифры будильника загораются, я давно лежу без сна. Наблюдаю, как рассвет наполняет улицу синевой и свежестью, слышу птиц, кричащих о весне, предчувствую яркий и солнечный день, значит, можно идти совсем по-летнему. На спинке стула со вчерашнего дня подготовлены белая блузка, чёрный кардиган и чёрные же брюки. Юбки я ненавижу чуть меньше, чем белые капроновые колготки, которые на мне рвутся ещё в процессе облачения в них. Я поднимаюсь с постели и одеваюсь неспешно, потому что хочу, чтобы этот день с самого начала был особенным. Быстрый взгляд на зеркало в шкафу. Я так давно не всматривалась в отражение, просто не могла себя видеть, что не заметила изменений. Зеркало заканчивается не макушкой, как раньше, а где-то на уровне носа, приходится слегка пригнуться, чтобы увидеть себя целиком. Черты заострились, волосы, собранные в высокий хвост, придают лицу строгое выражение. Лацканы пиджака наконец-то правильно улеглись на груди, брюки прочерчивают какую-никакую талию. Как будто я в военной форме. Как ты. Я встаю ровно и снова теряю лицо в отражении. Чернота, как космос, затопляет зеркало.
Последнее. Забрасываю тетрадку по геометрии в уходную сумку. Проверяю, хотя знаю наизусть. Двое трусов, две пары носков, пара футболок, сарафан, джинсы добавились в последний момент. А ещё мысленная книжечка, старый пенал с ручками и карандашами, термос с погнутой крышкой, спасённый от выброса (вчера налила воду). Все деньги – около пятисот рублей, смех просто – вшиты в подкладку. Сегодня. Я готова.
Останавливаюсь посреди комнаты и поражаюсь её крошечности, словно Алиса, выпившая увеличивающего зелья. Пытаюсь осознать, что никогда не увижу вот этого стола с календарём под стеклом, никогда не буду выводить пальцем пятиугольные узоры на покрывале, никогда не буду ржать над тем, как Анька под линейку выстраивает на своём столе карандаши… Я больше никогда не увижу Аньку. Она слиняла рано, попрощаться мы не успели, а значит, наши последние слова были произнесены вчера, когда она за ужином велела мне выпрямиться, а я буркнула: «Отвали». Ещё одна вещь, которой не исправить. Быстрее, пока не одумалась, хватаю из Анькиной карандашницы ручку с брелоком-снитчем (ей привезла из Англии подруга), запихиваю в сумку. Со своей кровати, не думая, хватаю оранжевую кошку – подарок на день рождения (от неё) сто лет назад. Тюремный телефон, выключенный, лежит под подушкой, где раньше прятался телефон Сирил. Вот теперь всё. Я готова.
Меня немного тошнит, обойдусь без завтрака. Но мимо кухни всё равно не пройти.
– Привет! Ты куда это так рано?
Только не это. Только не сегодня. Нет. Я так привыкла к тому, что утро принадлежит мне, что её «Привет!» ударяет меня с силой пощёчины.
– В школу.
Язык еле ворочается, хотя я не вру. Конечно, в школу – сегодня же контрольная!
– В такую рань? Думала, ты бегаешь.
– А сегодня не хочу.
– Завтрак?
– Нет.
Я не хочу отвечать ей так грубо. В идеале мы не должны были пересечься. С ней-то как раз всё закончилось правильно вчера. Как дела в школе – нормально – завтра контрольная – угу – спокойной ночи – спокойной. Нельзя было оставить это так? Комок в животе делает опасное сальто.
– Вчера разговаривала с этим твоим репетитором… как его… Александр.
А, всё ясно. Милый парень с прозрачными ушами сдал меня. Просто решил вчера уточнить, опаздываю я или вовсе не приду. Представляю, как она хмурится, хотя собеседник не видит, и с ноткой удивления как бы строго выговаривает – за неимением меня – ему: «Как это „где она“? Я отправила её полчаса назад с полным конвертом денег, которые, между прочим, на дороге не валяются». Свежий ветер врывается в кухню, пулей пробив занавеску. Вдруг понимаю, что вся ясность этого утра – маскировка в ожидании бури. Думаю: наверное, надо взять зонт, – но это такое далёкое и размытое будущее, что я о нём мгновенно забываю.
– Говорит, ты молодец. Способная. Умная.
Я молчу, потому что ну что тут скажешь. Детям не позволено иметь мнение по поводу своих успехов. Трудно даётся учёба – ленишься, а если наоборот – отличник и хорошист, нельзя считать себя умным: зазнаешься. Родителям нравится, когда их детей хвалит кто-то другой, не они сами. Меня не особо хвалили с тех пор, как я вышла из возраста, в котором умиляются вообще всему, что делаешь. Взрослым нравится смотреть на то, как дети подражают им. В таком подражании нет притворства, одно усердие. Чем взрослее, тем натуральнее должно получаться. Если не сломаешь всё случайно, задумавшись: «А зачем я это делаю?» Вот тогда мир рушится, и ты становишься взрослым, который тоже не понимает, что делает.
– Может, тебе на домашнее обучение перейти? – произносит она этим своим обычным голосом с лёгким надрывом, в котором я должна осознать всю её жертвенность. – Может, тебе так лучше?
