Весной 1803 г., более чем через три года после отставки Аракчеева и через два года после восшествия Александра на престол, ему пришел долгожданный вызов. Из Санкт-Петербурга не было ни слова с августа 1801 г., когда Аракчееву сообщили, что ему снова позволено носить форму гвардейского артиллерийского батальона. Сейчас, 27 апреля, он получил записку от Александра: «Алексей Андреевич, мне нужно вас видеть, и я прошу вас прибыть в Санкт-Петербург». Затем, вскоре после прибытия в Петербург, он получил записку от Настасьи, в которой она сообщала, что ждет ребенка.
В Грузине считали (и эту историю впоследствии с полным доверием пересказывали в различных авторитетных журналах и научных монографиях), что Настасья, испугавшись, что Аракчеев в Санкт-Петербурге найдет новую хозяйку, которая займет ее место в его сердце и в его доме, решила, что единственный путь привязать к себе барина – это родить ему ребенка. Тем временем в одной из далеких деревень внезапно умер очень бедный крестьянин по фамилии Лукьянов; у него осталась беременная жена. С помощью угроз и уговоров Настасья, которая сама не смогла забеременеть, вынудила Лукьянову согласиться отдать ей ребенка, когда тот родится, и взяла с нее клятву, что та будет хранить тайну. Рассказывали, что, предусмотрительно воспользовавшись подушками, Настасья вернулась домой, и, когда ребенок родился, Лукьянова тайно принесла его в дом и осталась там в качестве кормилицы младенца. Аракчеев получил весть о рождении ребенка, будучи в Санкт-Петербурге.
У этого предприятия было, как представляется, немного шансов на успех. И не только потому, что в эту тайну были посвящены сразу несколько человек и существовал риск, что правда рано или поздно дойдет до Аракчеева, но и потому, что он мог появиться в Грузине в любой момент и раскрыть обман. Однако, приступив к исполнению новых обязанностей, Аракчеев почти непрерывно разъезжал по России, поэтому обман мог и удаться. Ребенок с ярко-рыжими волосами и голубыми глазами не был похож ни на Аракчеева, ни на Настасью. Но Аракчеев относился к мальчику как к своему сыну; и, учитывая недостаточность и сомнительность доказательств противоположного, это, по всей вероятности, и был его сын. Если в этом и есть какие-либо сомнения, то причина тому – наши представления о Настасье, терзаемой ревностью и ни за что не желающей вернуться в тот мрачный мир, из которого она была так неожиданно вызволена[55].
Санкт-Петербург, куда Аракчеев вернулся худощавым, немодно одетым человеком с завязанными в узел на шее волосами, как носили во времена Павла, очень сильно отличался от того города, который он покинул более трех лет назад. У власти были новые люди, умами владели новые идеи. Первые годы царствования Александра были богаты событиями, хотя немногое из того, что сделали император и его молодые советники в первом порыве энтузиазма, впоследствии принесло плоды. Новые первопроходцы (как бы их, вероятно, назвали сегодня) провели нечто вроде «ста дней», во время которых наиболее абсурдные указы Павла были в срочном порядке отменены, тайная полиция распущена, а пытки заключенных запрещены. Объявления о продаже крепостных тоже запретили: отныне разрешалось приобретать землю, но не крестьян. Однако впоследствии стало ясно, что «негласному комитету» (Александр и его друзья называли его «комитетом общественного спасения») удалось изменить лишь внешнюю сторону самодержавия. Члены комитета – Новосильцев, Кочубей, Строганов и близкий друг Александра польский князь Адам Чарторыйский – были либерально настроенные люди, уверенные в необходимости подчинить императорскую власть контролю и закону и стремящиеся убедить императора в пагубности крепостного права. Но, несмотря на бесконечные собрания, на которых почти всегда председательствовал сам император, они не смогли добиться больших изменений. Пожалуй, больше всех был разочарован Адам Чарторыйский. Когда-то на него произвели большое впечатление планы Александра по поводу Российской империи, великий князь откровенничал с ним в личных беседах еще во времена правления Павла. Его, страстного польского патриота, вдохновило мнимое намерение Александра заняться восстановлением Польского государства. Но в 1806 г., пробыв несколько лет на посту заместителя министра иностранных дел, он понял, что его надежды вряд ли осуществятся, и, разочарованный, вернулся в Польшу.
Чарторыйский хорошо изучил характер Александра и в своих мемуарах возлагает вину за эфемерность результатов работы реформаторов на императора. И в какой-то мере он прав, ибо, хотя в Санкт-Петербурге была сильная оппозиция, Александр, твердо следуя своему курсу, мог бы со свойственным ему искусством разъединить представителей оппозиции и совершить многое. Но, как становилось все более очевидно, этот неудачливый и сложный человек был явно лишен такого качества, как постоянство.
