Однако были и более серьезные вещи, в которых следовало упрекнуть Аракчеева. Обнаружилось, что организация русской артиллерии далека от совершенства. 133 орудия – более половины всех имевшихся – были потеряны. Противники аракчеевских реформ заявляли, что новые облегченные орудия, которые он впервые принял на вооружение, взрывались под скорострельным огнем и их повозки разваливались. Аракчеев создал комиссию, которая доказала, что новые орудия вовсе не взрывались, напротив, оказались очень боеспособными. Затем он провел тщательное расследование насчет того, как артиллерия действовала в сражении. Он побеседовал с каждым офицером и в ходе опроса давал карандаш и лист бумаги, прося изобразить движение орудия под его командой и по возможности оценить, как действовали другие орудия его роты. В результате выяснилось, что пехота и артиллерия еще не научились координировать свои действия, так как у них было разное командование. Ни пехота, ни кавалерия не думали о поддержке артиллерии, часто полки двигались вперед, когда артиллерия собиралась открыть огонь, и таким образом блокировали орудия. Несмотря на горячие возражения Аракчеева, решили оставить тяжелые орудия под отдельным командованием, а легкие снова присоединить к полкам и отдать под командование пехотных офицеров[63]. О личной преданности Аракчеева артиллерии говорит факт его заступничества за лейтенанта Демидова, единственного офицера гвардейского артиллерийского батальона, которого взяли в плен вместе с орудием. Демидов был спасен от перевода в пехоту лишь благодаря разговору Аракчеева с императором[64].
Александр проиграл сражение, но не желал признавать, что он проиграл и всю войну. Он приказал как можно скорее набрать новых рекрутов для подготовки к новой кампании. Причиной этой спешки было то, что Пруссия, сохранявшая нейтралитет, в то время как Австрия и Россия сражались с Наполеоном, теперь решила вмешаться в конфликт, и Фридрих-Вильгельм обратился к Александру за помощью. И снова Аракчеев проявил большую энергию и за короткое время полностью перевооружил артиллерию, изготовив более тысячи новых орудий.
Между тем мать Аракчеева, воодушевленная его успешным возвращением на службу, продолжала уговаривать сына жениться. Аракчеев с нетерпением отверг ее совет. «Я сочувствую вашей болезни, – писал он ей, – но она происходит от вашего беспокойства за нас, и я умоляю вас, дорогая матушка, не беспокоиться. Вы лишь должны понять, что все мы трое, слава Богу, уже взрослые и любой из нас может жениться. Каждый может сам позаботиться о себе и устроить свою жизнь». Внезапно переменив тему, он самодовольно продолжает: «Мои товарищи, которые получили от императора больше, чем я, сейчас все в долгах, но я, слава Богу, нет, за что они смеются надо мной и называют меня скрягой. Даже мой брат Петр Андреевич вторит им, но я смогу это пережить»[65]. Вскоре совершенно неожиданно он встретил привлекательную девушку и наконец решил жениться.
Анастасия Васильевна Хомутова была дочерью помещика из Тихвина (его имение находилось неподалеку от Грузина). Ее родители имели дом в Санкт-Петербурге, и она недавно начала выезжать в свет. Трудно было представить себе более несовместимую пару. Анастасия застенчивая и милая, а петербургское общество приводило ее в восторг; Алексей суров, нелюдим и холоден. Однако они все же сочетались браком под высочайшим покровительством; сам император присутствовал при венчании в Сергиевском артиллерийском кафедральном соборе 4 февраля 1806 г., и в тот же день Анастасию назначили статс-дамой императрицы. Правда, у Аракчеева оставалась проблема с Настасьей Минкиной и ее младенцем, но в таком большом поместье, как Грузино, легко можно было найти супруга ей и отца ребенку. Аракчеев, по-видимому, не собирался прогонять ее; однако весть о женитьбе, должно быть, стала для Настасьи тяжелым ударом.
Аракчеев и Анастасия поселились в недавно купленном доме на Литейной. «Дружба и любовь Анастасии составляют все мое счастье, – писал Аракчеев в Бежецк другу. – Я каждый день благодарю за это Всемогущего, и без этого моя чувствительная натура вряд ли была бы благополучна и счастлива». Однако вскоре разница в их вкусах начала сказываться. Молодая жена Аракчеева тосковала по балам и вечеринкам, которых не переносил ее супруг, но стоило ей выехать без него, как он начинал ревновать.
Гостей супруги принимали редко; к ним заезжали лишь несколько друзей: бывший сослуживец Аракчеева Апрелев, который был тогда генерал-майором, и Петр Иванович Римский-Корсаков, бежецкий сосед Аракчеева. Дежурный адъютант – обычно это был преданный Жиркевич – присутствовал в доме постоянно и порой становился свидетелем супружеских перебранок.
– Тебе всегда хочется погулять, – сказал Аракчеев жене за обедом. – Может быть, возьмешь в сопровождающие Жиркевича?
– Я уверена, господин Жиркевич не откажет мне, если я его попрошу, – ответила она.
