Всю жизнь у Александра была репутация «сфинкса», «загадочного царя» и очень лицемерного человека. Со временем эта точка зрения не изменилась. Александр мог с одинаковой убежденностью поддерживать противоположные точки зрения, говорить одно, а делать совершенно противоположное, и поэтому его очень трудно было понять. Как очень верно заметил Гарольд Николсон, у него не было жизненно необходимого чувства координации[56].
Каждый разумный человек, имевший дело с Александром, замечал, что здесь что-то не так, но никто точно не мог сказать, что именно. Даже Наполеон признался Меттерниху: «…в его характере чего-то не хватает. Но я не могу понять, чего именно». Александр походил на актера, пытавшегося играть несколько ролей одновременно, произнося реплики то за одного персонажа, то за другого; лишь в последние годы жизни он наконец осознал это противоречие между своими словами и делами и попытался найти выход в тумане мистицизма. Но он осознавал масштабы своих неудач. «Россия имеет достаточно славы за границей, но, когда я думаю, как мало сделано внутри нашей страны, у меня становится тяжело на душе», – с горечью признался он Лобьяновскому, губернатору Пензы, за год до своей смерти[57]. Лагарп признавал живой ум своего воспитанника, но он был первым, кто встревожился из-за его душевной летаргии. Чарторыйский тоже заметил, что Александр «ни одну серьезную книгу не прочитал до конца»[58]. Хотя в одном из писем Александр писал Лагарпу, что «академическая работа стала его любимым занятием», оказалось, что в Гатчине он приобрел лишь вкус к парадам, порядку и дисциплине, которые ассоциировались с военной жизнью. В быту его страсть к опрятности доходила почти до маниакальности.
Когда Сперанский по просьбе императора составил свой тщательно продуманный проект конституционной реформы в России, стала очевидной еще одна черта характера Александра – повышенная чувствительность, когда речь шла о его позиции. «А как же я? Я теперь ничто?» – оскорбленно вопрошал он. Один русский историк сравнил вкус Александра к конституционному правлению со «вкусом дилетанта, который впал в экстаз перед прекрасной картиной»[59], а другой историк заметил, что он восхищался эстетической стороной либерализма совершенно отстраненно, как путешественник восхищается красотой пейзажа в окне поезда – восхищается и мчится дальше[60]. В 1819 г., когда крепостное право отменили в балтийском государстве Ливония, Александр сказал ливонским дворянам, что их пример достоин подражания. «Вы поступили в духе времени и поняли, что лишь либеральные начала могут послужить основой для человеческого счастья». Однако, когда через год группа богатых русских помещиков пришла к нему с проектом освобождения своих крепостных, он внезапно спросил, кто дал им право. Когда они в некотором замешательстве ответили, что конечно же сам император, он сказал: «Тогда будьте любезны, оставьте мне право издавать законы, которые я нахожу более полезными для моих подданных». Это очень напомнило то, как Павел бил себя в грудь, крича: «Здесь мой закон!»
В 1803 г. ухудшающееся международное положение заставило Александра (хотя, возможно, ему было это на руку) отвлечься от преимуществ конституционной реформы ради разработки плана борьбы с Наполеоном, чьи явно агрессивные намерения волновали все европейские государства. Александр искренне надеялся, что его правление начнется с долгого периода мирной жизни. Лишь через два года ему стало ясно, что мир невозможен. «Как и вы, я полностью изменил свое мнение о Наполеоне, – писал он Лагарпу. – Когда он стал консулом пожизненно, пелена упала, и он стал из плохого еще худшим». Возможно, осознав, что ему немедленно нужна мобильная и боеспособная армия, он обратился к Аракчееву.
Люди типа Аракчеева, во время правления Павла пользовавшиеся значительным влиянием, в царствование Александра оказались не у дел; многие офицеры полагали – и некоторые с надеждой, – что ссылка Аракчеева будет последней. Известие о его предстоящем возвращении всех взбудоражило, даже в артиллерии, где были предприняты тщетные попытки предотвратить его назначение на должность[61]. 14 мая он стал инспектором всей артиллерии и командующим лейб-гвардии артиллерийским батальоном.
