Лишь четыре человека – Кочубей, Салтыков, Лопухин и Румянцев – в полной мере знали о масштабе этих планов. О реформе собирались объявить в начале 1810 г., И В последние недели 1809 г. Сперанский и Александр работали вместе. Из всех людей, приближенных к императору, которые не были посвящены в план, Аракчеев, пожалуй, обиделся больше всех. Он всегда высоко ценил свою особую дружбу с Александром и после шведской кампании полагал, что ему удалось полностью восстановить доверие императора. Строго говоря, его полномочия не выходили за рамки военного дела, но он полагал, что его хотя бы проинформируют, если не обратятся к нему за консультацией по такому важному вопросу. Он не только боялся растущего влияния Сперанского, но чувствовал, что его престиж оказался под угрозой. Поэтому Аракчеев с нарастающим раздражением прислушивался к слухам и наблюдал за приготовлениями к переходу на новую систему.
В конце ноября Александр приехал в Москву, и там к нему присоединились несколько министров и чиновников, включая Аракчеева. Сперанский в Санкт-Петербурге поддерживал ежедневный контакт с императором с помощью оригинального метода передачи конвертов без адреса со специальной печатью на них Мельникову, одному из камердинеров Александра, который затем посылал их в Москву. Чиновники в Москве были заинтригованы прибытием этих писем от камердинера и слышали, как Аракчеев с усмешкой заметил: «Мельников – важный человек»[89].
Когда император со свитой вернулся в Санкт-Петербург, Аракчеев собрался ехать в Грузино. Он решил покинуть столицу, когда объявят о начале реформ, в подготовке которых он не участвовал. Однако Александр догадывался о раздражении Аракчеева и попросил его остаться, пообещав, что он вместе с ним ознакомится с реформой до того, как она будет опубликована в Новый год. 27 декабря Аракчеев наконец получил письмо, в котором сообщалось, что император встретится с ним вечером этого же дня. Проходили часы, но его не вызывали. Поздно вечером раздался звон колокольчика, и в дом вошел Сперанский. Александр прислал с ним лишь главы из проекта указа и распорядился, чтобы он устно объяснил все военному министру.
Минут через десять Сперанский поспешно ушел, а Аракчеев вызвал своего секретаря Марченко. «Я никогда не видел его в такой ярости, – писал Марченко. – Он даже не взглянул на бумаги, которые у меня были для него, но приказал мне прислать их в Грузино, куда, как он сказал, немедленно собирается уехать»[90]. Аракчеев действительно был разгневан. Он убедился, что Александр продемонстрировал ему свое пренебрежительное отношение и этим жестом хотел подчеркнуть, что положение Сперанского выше, чем его. По прибытии в Грузино он написал императору письмо: «Государь, я пользовался вашим расположением пятнадцать лет, и бумаги, которые я получил сегодня, – еще один знак того, что я продолжаю им пользоваться. Таким образом, я не могу ждать, чтобы изучить эти важные государственные документы. Перед отъездом, государь, я все прочитал, но я не осмелюсь высказывать свое суждение, пока не изучу их еще раз в меру своих знаний и способностей.
Государь, вы знаете, какое образование я получил в юности. К моему сожалению, возможности мои были крайне ограниченны, поэтому я чувствую, что в моем нынешнем возрасте я всего лишь знающий офицер, способный только на управление нашими военными делами. Именно поэтому я по вашему приказанию получил ту должность, которую в данное время занимаю. Но чтобы осуществить ваши мудрые проекты, вы сейчас нуждаетесь в министре, который получил обширное и основательное образование. Я этого сделать не в состоянии, государь, и не могу претендовать на такой пост, дабы не дискредитировать его. Мое сегодняшнее поведение и это письмо тому подтверждение».
Александр довольно холодно отреагировал на эту вспышку раздражения Аракчеева, в которой проявилась не только ревность из-за того, что его не допустили к работе Сперанского, но и чувство ущербности из-за недостатка образования. Аракчеев то презирал тех, кто получил образование лучшее, чем он, то завидовал этим людям. Как государственный деятель, он понимал, в каком невыгодном положении оказался из-за своего незнания истории и права, и офицер, работавший у него, заметил, что «он был хорошим объектом насмешек для тех людей, которые обсуждали эти вещи в заученных, но несвязных фразах»[91]. В своем ответе Александр проигнорировал эти соображения и предпочел объяснить Аракчееву причину, задев самое больное его место: «Алексей Андреевич, не могу скрыть от вас огромного удивления, которое вызвало у меня ваше письмо. Я не могу согласиться с вашими доводами. Если вы до сих были весьма деятельны на своем посту, почему же вам не поучаствовать в создании Государственного совета? Каждый, кто читал новую Конституцию, понимает, что Государственный совет создается только на благо империи… Будьте честны с самим собой и спросите себя, какова же реальная причина вашего отъезда, и вы не обнаружите ее…
